Когда я поднял голову, штоф опять стоял у его ноги.
— Это не пить, — строго сказал финн. — Это кожу мочить.
— Мочи, — согласился я. — Послезавтра зайдет мой Бяшка, глянет, много ли намочил.
Наверх я выбрался в сумерки. По Разъезжей шел фонарщик с лесенкой на плече. К приюту я вернулся затемно, в этот раз отпер дежурный.
Из кухни на весь коридор несло гвалтом: наши вернулись со льда и отогревались у Даши. Заглядывать я не стал.
На чердаке было пусто, тулупы валялись по матрасам, а коньки стояли у изголовий. Я скинул пальто и шапку, кобуру с револьвером убрал под матрас. Лист с подошвой переложил в карман штанов. Потом достал из-под матраса «Листок»: в нем писали про Старку, а с доброй вестью и просить легче. С ним и спустился в подвал.
На верстаке горела лампа, а рядом гудела печка.
Старка на своей тележке сидел у печки и паклей растирал олово по нутру медного ковша. В мастерской работало человек восемь. У длинного стола терли песком кухонный котел и два таза, Смолин пилил у тисков, Кашин крутил точило. Гусевы сидели с краю и чистили самовар. Остальные на скрип двери подняли головы, эти двое не обернулись.
— Здорово, батя, — сказал я.
— Здорово, коли не шутишь, — отозвался Старка и покосился на газету у меня в руке.
— «Листок». Про тебя пишут.
Пакля остановилась и все восемь голов разом повернулись к нам. Старка оглядел меня сверху до низу, а потом обвел взглядом мастерскую.
— Шабаш, — сказал он. — Инструмент по местам и наверх. Завтра дотрете.
Загремели напильники, воспитанники потянулись к лестнице.
— Гусевы, за углем, — добавил он им в спину. — И не бегом, да шапки наденьте.
Петька взял корзину, Федька двинул за ним. Наверху стукнула дверь.
— Ну? — Старка полез за кисетом. — Про меня? Чего про меня писать?
— Про тебя, — сказал я и сел на ящик у наковаленки.
Я развернул «Листок» под лампой и нашел столбец.
— Тут про сапог с полозом. «Выдумали его воспитанник и мастер Старцев, оставивший ноги на Шипке. На вопрос, не шведская ли сталь, мастер отвечал: „С Обводного. Калил сам“».
Старка молчал и глядел на свои колеса. Трубка так и осталась ненабитой.
— Ноги-то на что приплел? — буркнул он наконец. — Не ногами же ладил.
— Для жалости, батя. Газетчик.
— Щелкопер, — согласился Старка. — А «калил сам» запомнил. Ишь ты.
Трубку он все же набил, чиркнул спичкой и выпустил дым в сторону.
— В газетах писали: на Шипке все спокойно, — проговорил он сквозь дым. — Теперь, стало быть, и про меня пишут.
Листок он вынул у меня из рук, сложил по сгибам и прибрал за фартук. Фартук в том месте пригладил ладонью.