Поднялись в служебный. Там топилась чугунная печка, а на лавке лежали сигнальные флажки. Кондуктор в углу вскочил, и Дмитрий Саввич махнул ему, чтоб сидел. Спустя десяток минут паровоз тронулся, и за окном пошли заборы, склады, потом снежное поле и опять заборы.
— Шестая верста, — сказал Дмитрий Саввич, когда состав качнуло на стрелке. — Наша ветка.
Пошли тише. Мимо проплыл стрелочник, потом кладбище с каменной часовней, а за ним встали заводские ворота.
Паровоз свистнул дважды. Сторож в тулупе отвел створку, мы вкатились во двор и встали.
Я соскочил с подножки, и разом пахнуло свежей стружкой, олифой, угольным дымом и каленым железом. Где-то визжала пила, за стеной бухал молот, а снег под ногами был черный от гари.
Двор был исчерчен рельсами. На дальних путях в три ряда стояли бурые товарные вагоны, и на каждом белел меловой крест.
Вдоль ограды тянулись штабеля теса. Сверху на них шапками лежал снег, с торцов свисали сосульки.
«Сухого они не напасутся, — подумал я. — Еще бы».
У кузницы рядами стояли колесные скаты в рыжей ржавчине. Двое мастеровых катили каждый по рельсу и ругались.
Цех был деревянный, длинный и черный от копоти, а сбоку к нему пристроили каменный, поновее. Дым из его трубы шел в небо столбом.
Дмитрий Саввич отворил калитку в цеховых воротах и пропустил меня вперед.
Под потолком бежали ремни. В дальнем конце ухала паровая машина, и от нее вертелось все: пилы, точила, сверла.
Перед Дмитрием Саввичем снимали шапки. Он отвечал кивком и на ходу трогал ладонью то раму, то свежий тес.
— Товарный цех, — сказал Дмитрий Саввич, перекрывая шум. — Стены сорок четвертого года, их еще при американцах ставили. Каждую весну грозимся снести, и каждую зиму он нас выручает.
Вагоны стояли на козлах в два ряда, без колес. У ближнего не было пола — сквозь раму виднелась земля, и двое плотников клали на нее свежие доски.
— Вы на катке про полы спрашивали. — Дмитрий Саввич остановился у соседнего вагона. — Вот вам пол. Глядите сами.
Я заглянул в дверь. Доски повело, между ними чернели щели, и в ближнюю свободно вошло три моих пальца.
— Третью зиму ходит, — сказал он у меня за спиной. — Клали сырым, а досыхал он в дороге. Пол у всех один, по норме: двадцать один фут на девять.
— Без малого четыре квадратных сажени, — сосчитал я, вытирая палец платком.
Дмитрий Саввич покосился на меня, но ничего не сказал.
— А кто решает, какую доску класть? — спросил я.
— Служба тяги. — Он повернулся ко мне. — Вы в подрядчики собрались, Арсений Иванович?
— Покуда нет, — улыбнулся я.
Плотники косились на барчука с тростью, но дела не бросали.