— Цела, — кивнул я.
— Вот и чертите, — кивнул он.
Паровоз дал гудок.
Назад ехали с двумя вагонами, от которых пахло свежей краской. У той же боковой двери Дмитрий Саввич подал мне руку.
— Благодарю вас, Дмитрий Саввич, — сказал я, пожимая ее. — Мне все было интересно, от стрелки до последней доски. И вы большой знаток своего дела: такого из книг не вычитаешь.
— Дело как дело. — Он кашлянул в перчатку, и было видно, что ему приятно. — А вот слушать вы умеете, это встречается реже.
Руку мою он отпустил не сразу.
— Заходите. Теперь знаете куда, — сказал он и ушел внутрь.
На башне было двадцать минут первого, и до Моховой я дошел пешком. На углу попалась чайная, где у стойки гудел самовар ведра на три. Половой оглядел меня и повел в чистую половину, к столу у окна. За стеной, в черной, гремели посудой извозчики, а мне принесли пару чая и калач.
«Четыре сажени на вагон, вагонов тысячи, а опилки у них идут в топку, — думал я, отламывая от калача. — Только у меня покуда один Костя с противнем».
К двум я расплатился и вышел. Контора была через дом, и я поднялся по лестнице.
Рябой сидел в приемной под зеленым абажуром, на краешке стула, и держал шапку на колене. Волосы у него были примочены и расчесаны на пробор. Увидев меня, он встал.
— Сижу, — сказал он вполголоса. — Этот вон три раза спрашивал, по какому я делу. — На что я только ухмыльнулся.
Секретарь поднялся из-за конторки с таким лицом, будто докладывать ему предстояло о покойнике.
— Марк Давидович у себя. Как прикажете назвать господина?
— Унтер-офицер Лаптев и Арсений Тропарев, — сказал я, и Рябой, спохватившись, расправил плечи.
Секретарь скрылся в кабинете и тут же отворил нам дверь. Стряпчий вышел из-за стола и подал мне обе руки.
— А, голубчик! С праздником, — обрадовался он.
Рябому он руки не подал, зато оглядел с сапог до пробора.
— Марк Давидович, это Григорий Ефимович Лаптев, отставной унтер-офицер, — сказал я. — Наш староста.
— Староста, — пожевал губами стряпчий. — Садитесь, господин староста.
Рябой опустился в кожаное кресло и провалился так, что колени оказались выше пояса. Сам я сел на стул у стены и не жалел: это кресло я уже знал.
— Бумагу позвольте, — протянул руку Марк Давидович.
Рябой полез за пазуху, под рубаху, и вынул указ. Стряпчий развернул лист под лампой и читал долго, будто искал опечатку.
— Третий Туркестанский линейный батальон, — произнес он наконец. — Против коканцев ходили, Григорий Ефимович?
Рябой скосил глаза в мою сторону.
— Ходили, — проскрипел он. — Жара, пыль да дыни.
— Дыни, — сказал Марк Давидович. — Ну разумеется.