Марко Валетти медленно, очень медленно опустился в свое кресло. Его лицо было бледным. Он смотрел то на меня, то на Михаила, и я видел, как в его голове проносится ураган. Как разрозненные, необъяснимые события последних месяцев. Проваленные сделки, неожиданные атаки пиратов, необъяснимая агрессия ремесленников. Все это вдруг сложилось для него в единую, чудовищную картину. Картину, в центре которой был он сам, Марко Валетти, которого водили за нос, как последнего простака. Его мир, построенный на контроле и власти, пошатнувшийся в последнее время, теперь рушился уже изнутри.

— Но… зачем? — прошептал он, и это был не вопрос, а стон. — Зачем ему это?

— Чтобы посеять хаос, — ответил Михаил. — Чтобы ослабить и вас, и Борджиа. Чтобы сделать герцогство Лирии уязвимым. Для кого? Мы не знаем.

Валетти закрыл лицо руками. Его плечи поникли. В один миг из грозного хищника он превратился в усталого, разбитого человека, осознавшего масштаб собственного провала. Он был не просто пешкой. Он был глупой пешкой, которая сама помогала двигать себя к краю доски.

Настало время для решающего хода.

— Наш контракт с домом Борджиа больше недействителен, — сказал я, и Валетти медленно поднял голову. — Мы уничтожили его. Так же как и ваш контракт с контрабандистами. Наш общий враг, это Консул и те, кто за ним стоит. А не вы и не Борджиа.

В его глазах промелькнула искра надежды, тут же утонувшая в океане недоверия. Он ожидал подвоха. Он ждал, когда я назову свою цену.

Я не стал этого делать. Вместо этого я подошел к столу и положил на него сложенный вдвое лист пергамента. Тот самый, что я забрал с этого самого стола в ночь бала. Тот самый, чье существование, я был уверен, не давало Валетти спать последние недели.

[Личное письмо Марко Валетти]

Он смотрел на него, не дыша. Его взгляд был прикован к знакомому почерку, к каплям воска с печатью дома Арден.

Он не верил.

Я сделал шаг назад, давая ему пространство. Михаил молчал.

Рука Валетти дрогнула. Медленно, словно боясь, что это иллюзия, которая вот-вот развеется, он протянул руку и коснулся пергамента. Пальцы его сомкнулись на нем, как пальцы утопающего на обломке корабля. Он поднес его ближе, пробежал глазами по первым строкам. И я увидел, как уходит из его тела последнее напряжение. Он не просто расслабился. Он обмяк. Словно из него вынули стальной стержень, на котором все держалось. Он откинулся в кресле, прижимая письмо к груди, и его глаза закрылись.

Это был нокаут. Это был ход, которого он не мог ни предвидеть, ни понять. В его мире, мире сделок, компроматов и шантажа, такой жест был невозможен. Отдать добровольно абсолютное оружие. Безумие.