Если бы на кону не стояла моя свобода, я бы так и сделал.

Руадана не зря называют Красноречивым. В это трудно поверить, когда он рядом с Повелительницей, но один на один со мной Руадан был настолько убедителен, что я нет-нет да задумывался: а так ли плохо служить этому королю?

В отличие от Шериады, он никогда мне не лгал.

— Конечно, ты будешь исполнять любой мой приказ. Даже тот, с которым будешь не согласен. Но подумай, Элвин. И оглядись вокруг. — Мы были в Эстии, в том доме, который он так великодушно мне подарил. Я любовался ухоженным садом, так похожим на Королевский в Междумирье, где мы встречались с Алией. Мое сердце пело при мысли о ней. — Посмотри, — продолжал демон, — ты веришь, что мой приказ не будет разумным? Ты можешь с ним поначалу не согласиться, да, но в конце концов я всегда оказываюсь прав.

Так это или нет, но демоны своему сильнейшему подчиняются беспрекословно. Это у них на уровне инстинкта. Я понимал, что подобной покорности Руадан ждет и от меня.

— Что ты теряешь? — уговаривал он. — Сиренит-ти одарит тебя медом невыполнимых обещаний, а в итоге ты точно так же будешь всецело ей подчиняться.

Пока все только подтверждало его правоту: королева уже использовала меня тайно. И я начал колебаться. Он прав: что я, в сущности, теряю, если приму покровительство демонов? Лишь сменю один поводок на другой.

Его подарок — рубиновое кольцо — я теперь носил постоянно. Без него, как без подвески Шериады, я чувствовал себя беззащитным.

Та неделя на Острове запомнилась мне сильным снегопадом (настолько, что однажды мы не смогли выйти: парадное крыльцо вместе с дверьми замело, что уж говорить про выходы для слуг), яркими красками миров Руадана, холодом, раздражением на Тину, которая ничего не хотела понимать.

А еще странным, неестественным воодушевлением. Во мне словно загорелся огонь — никогда раньше ни одно занятие мне так не нравилось, как колдовство. Магией в привычном для жителей Острова понимании — а значит, и привычном для меня — это ни в коем случае не было. Это решение задач в уме. Это стратегия. Это головоломки, которые я так любил. Это словно шахматы, где твой соперник ничуть не хуже — он умен, коварен, зато если все пройдет, как надо, победа будет красивой.

Вспоминая сейчас, я осознаю, что все время находился в сильнейшем нервном возбуждении. Наверное, на грани срыва. Меня швыряло от удовольствия и восхищения собой до ужаса перед положением, в которое я угодил.

Его прекрасно обрисовал мне одним вечером Криденс. Он зачем-то захотел сыграть со мной в шахматы. Наверное, ему было скучно. Или он думал выведать что-нибудь о Тине. Последнее время он только о ней и говорил.