— Какие еще дела? — Пудов попытался встать, но его закачало, и он снова тяжело осел на диван, схватившись за голову.

Его лицо выражало смесь растерянной паники и досады. Он явно боялся, что я струшу и сбегу, что его усилия и все надежды на доход вмиг пойдут прахом.

Покачав головой, он полез в карман грязных брюк, нащупал что-то, вытащил помятый кожаный кошелечек на шнурке и швырнул его в мою сторону.

— На, держи. Твоя доля от аванса, который я выбил. Чтоб не сомневался, что все по-взрослому, что я тебя не кидаю.

Я поймал кошелек на лету. Он звякнул серебром. Рубли.

— Спасибо, — сказал без особой теплоты или благодарности. Потом, выдержав паузу, задал вопрос, который вертелся в голове с момента, как меня выгнали из трактира. — А ты можешь сделать мне документы? Нормальные, чтобы страже не стыдно было показать.

Пудов прищурил свои покрасневшие глаза.

— Паспортишко, что ли? Это… можно устроить. Не быстро и недешево, но можно. Но, — он поднял грязный указательный палец, и в его сиплом голосе появилась хитрая, деляческая нотка, — после трех боев. Трех выигранных боев. Тогда и поговорим. Честное слово. Доказать надо, что ты стоишь вложений.

Я кивнул. Его можно было понять. Еще одна веревка, чтобы привязать меня к делу, еще один крючок. Гарантия его интереса и моей лояльности. Услуга за услугу.

— Договорились, — сказал я, разворачиваясь к выходу. — Три боя. После третьего — документы.

Я вышел из города на рассвете, когда главные ворота только отворились. Кошелек Пудова лежал в глубине кармана, и его слабое, металлическое звяканье при каждом шаге напоминало о новой договоренности. Но до тех пор нужно было проверить Вирра, которого я не видел уже, считай, неделю.

Я углубился в лес по старой, полузаросшей просеке, уходя по ней все дальше в чащу, пока шум города не сменился гулом ветра в кронах и щебетом птиц.

Когда густые заросли елей и бурелом скрыли даже бледный намек на дымовые трубы на горизонте, я остановился на небольшой, заболоченной поляне, набрал полную грудь холодного хвойного воздуха и свистнул.

Звук вышел не просто громким. Он был пронзительным и высоким, разрезав утреннюю тишину как тонкое лезвие. Мои легкие, усиленные и прокачанные постоянной циркуляцией Крови Духа, выдали такой ровный, мощный напор, что тут же со всех сторон в воздух поднялись десятки птиц.

Я замер, затаив дыхание, впитывая тишину. Ответа не было. Впрочем, это еще ничего не значило.

Двинулся дальше на север, петляя между мохнатыми елями и кривыми березами, каждые десять-пятнадцать минут останавливаясь и повторяя тот же резкий, зовущий свист.