Глава 6
Я проснулся от того, что что-то теплое и живое зашевелилось под боком. Не резко, не испуганно — просто копошилось, ища удобное место в холодном полумраке.
Воздух, который я вдыхал, пах не пожаром и дымом, а сырой землей, прелой прошлогодней листвой, влажным мхом. И еще чем-то — терпким, диким, невероятно знакомым. Шерстью. Волчьей шерстью.
Я лежал на боку, свернувшись калачиком, трясясь в лихорадке от холода после ожогов. Вся правая сторона тела от плеча до бедра онемела, затекшая от неудобной позы и пронизывающей сырости.
Но там, в изгибе между грудью и согнутой в локте рукой, было маленькое, живое пятно тепла. Оно сопело. Короткие, быстрые, как у мыши, вдохи-выдохи. И тихий, жалобный, поскуливающий звук, который повторялся снова и снова.
С трудом приподнял голову и осмотрелся в полумраке, кривясь от боли в шее. Я лежал на мягкой подстилке из сухих листьев, папоротника, перемешанного со мхом.
Пол был земляной, утоптанный. Над головой висели сплетения толстых корней и клочья серого лишайника. Логово. Настоящее волчье логово.
В дальнем углу виднелись очертания множества тел, судя по размерам, в большинстве своем принадлежащим Зверям. Похоже, волчица запаслась дичью, чтобы спокойно вынашивать детеныша и не беспокоиться о пропитании для себя. А потом как-то почуяла, что я в опасности, и бросилась на помощь.
Теплое у моего бока пошевелилось сильнее и ткнулось в меня мокрым, холодным носом. Рядом, свернувшись в тугой пушистый калачик, лежал волчонок.
Совсем маленький с учетом размеров матери: со среднюю дворовую собаку. Шерсть у него была необычайно густой, угольно-черной, без единого светлого пятнышка.
Глаза были плотно закрыты, веки еще даже не пытались разлепиться — он был слеп. Тыкался мягкой мордой в меня, искал источник тепла.
Я знал, что волки, как и собаки, приносят по несколько щенков. Пять, шесть, а то и все десять. Когда я замазывал ей бок рванкой на той поляне, моя рука, прижатая к ее горячему, напряженному животу, улавливала слабые, отдельные толчки изнутри.
Но теперь здесь был только он. Один. Остальные… Остальные, похоже, не выжили из-за того, что она была так сильно ранена тогда.
Попытка приподняться на локте вызвала прилив тошноты и такого головокружения, что мир накренился и поехал в сторону. Я не смог. Грудь и руки пылали глухой, тлеющей агонией ожогов. Ноги не слушались, были ватными и чужими.
Я перевернулся на живот, уткнувшись лицом в прохладный мох, и, опираясь на локоть единственной послушной руки, пополз к выходу, откуда доносилось тяжелое, слишком медленное дыхание.