Прополз по упругой подстилке пару метров, огибая выступающие корни. Там, в метре от границы, рядом с еще несколькими тушами Зверей, слишком больших, чтобы их можно было свободно затащить в само логово, где сырая земля сменялась сухой хвоей и иголками снаружи, была она.

Волчица лежала на боку, вытянувшись вдоль земляной стены оврага, как будто привалилась к ней в последний раз. В полумраке ее черная шкура почти сливалась с темной землей, но обугленные пятна ожогов светились призрачными, страшными клочьями.

Ее могучий бок почти не двигался. Дыхание было редким, и каждый вдох давался с заметным, мучительным усилием — ребра с трудом расширялись, будто скованные невидимым железным обручем.

Я недооценил эти ожоги. Энергия Сферы дала ей последние силы на отчаянный рывок, чтобы сделать то, что она сочла самым важным, — принести меня сюда, в безопасность.

И все. Топлива больше не было. Резервы исчерпаны до дна.

Я подполз ближе и сел, скрестив не слушающиеся ноги, не в силах удержаться на коленях. Она почуяла движение. Ухо чуть дрогнуло. Потом медленно, с видимым усилием она приоткрыла один глаз.

В нем не было уже той дикой боли, как на скалах. Была бездонная усталость, покой.

Она посмотрела на меня. Долго, не мигая. Потом ее взгляд медленно скользнул в сторону входа в логово — туда, откуда слышалось копошение и поскуливание слепого черного комочка. И снова вернулся на меня.

— Да, — прошептал я, поняв всё, и мой голос прозвучал хрипло, — я буду заботиться о нем. Обещаю.

Волчица почти не отреагировала. Но взгляд, казалось, смягчился. Края глаза чуть сузились, будто в слабой, последней попытке улыбки.

Сухожилия на ее шее напряглись, мышцы под обгорелой шкурой дрогнули. Она сделала едва заметное движение головой, пытаясь приподнять ее, дотянуться. Я протянул к ее морде рабочую, пусть и покрытую ожогами руку.

Она коснулась кожи чуть шершавым теплым языком. Один раз. Медленно. Аккуратно, почти нежно. Так же, как тогда на поляне со рванкой, когда я рискнул подойти к раненому Зверю.

Это был не жест благодарности, а прощание. И в этом касании, читалось все: «Если бы не ты тогда, я бы умерла под старым дубом, истекши кровью. И все они умерли бы со мной, еще не родившись. Этот — жив. Ты — жив, хоть и еле дышишь. Значит, все это… не напрасно».

Я не стал говорить «прости». Потому что она уже все простила. Простила боль, страх, вторжение в ее мир, даже свою смерть.

Просто сидел, положив ладонь на ее могучую, изуродованную ожогами лапу у самой морды, и чувствовал, как под густой колючей шерстью медленно, но неумолимо угасает тепло жизни.