В каждом суставе — в плечах, в коленях, в пальцах — ломило, будто в них насыпали битого стекла. Мышцы, даже те, что не были повреждены, вибрировали мелкой, неконтролируемой дрожью, подергивались сами по себе.

А в самой глубине, под всеми этими слоями конкретной, локализованной боли, чувствовалась пугающая пустота — истощение самой жизненной силы, того базового ресурса, что позволял просто быть.

Волчонок, учуяв мое движение и, вероятно, запах, снова заскулил — тонко, жалобно, и начал слепо ползти на звук, тыкаясь мордой в землю, в корни, в собственные лапы. Я протянул к нему здоровую, но грязную, в царапинах и кровоподтеках руку.

Он уткнулся в ладонь, обнюхал шершавую кожу, его влажный нос задрожал, и толстенький пушистый хвостик на миг завилял слабым, неуверенным движением.

Я осторожно поддел его снизу, под живот, и перевалил себе на колени. Он был удивительно легким, но живым, очень теплым и мягким комочком. И тут же устроился, свернулся тугим комком прямо у моего живота и, кажется, сразу заснул: его тихое, прерывистое сопение стало ровнее, глубже.

Я уперся спиной и головой в прохладную, неровную земляную стену логова и, с трудом переведя дыхание, которое сбивалось на каждом движении, осмотрелся — глаза уже достаточно привыкли к полумраку.

Логово было устроено умно. С тем знанием, что дается не разумом, а тысячами лет инстинкта. Оно находилось на самом дне глубокого, извилистого оврага, промытого вешними водами.

Через вход, завешанный корнями, я видел лишь полоску ночного неба, усыпанного неяркими из-за дыма звездами.

Пожар, бушевавший там, наверху в лесу, сюда, на самое дно сырого оврага, вряд ли спустится. Огонь — стихия жадная, ему нужна тяга, он пожирает то, что выше, суше.

Здесь же, в этом сыром тупике, мы были в относительной безопасности от самого пламени. От дыма — нет. Его едкий, горьковатый запах все еще висел в воздухе, пробиваясь сквозь запах земли, но это было терпимо.

Эта оценка заняла у меня несколько долгих минут. Каждый вывод — о пожаробезопасности, о расположении, о водах — давался с усилием, пробивался сквозь густой туман боли и свинцовой усталости. Но он был четким. Здесь можно передохнуть. Перевести дух. Собрать мысли.

Сидеть в полумраке, с этим живым, дышащим существом на коленях, пока за спиной стена прохладной надежной земли, а впереди — только узкая полоска ночного неба. Это давало странное, хрупкое, но очень конкретное ощущение покоя.

Напряжение, что держало меня на плаву, заставляло двигаться, думать, драться с момента той вспышки на деревенской площади, наконец-то начало отступать.