Потом он развернулся, понурил голову, тявкнул будто бы на прощанье, уверенной и легкой рысцой, подбежал ко мне, потеревшись о ногу. Я наклонился, потрепал его за основанием уха, почувствовав под пальцами густую, упругую шерсть и мощные мускулы челюсти.
И мы пошли. Вдвоем. Оставив логово, пепел прошлого и груду белых костей позади, мы выбрались из темного оврага и ушли в серый, влажный предрассветный лес.
Глава 11
Две недели ушли на медленное, осторожное продвижение к Мильску и на то, чтобы научить Вирра охотиться по-настоящему. Не то чтобы он совсем не умел: врожденные инстинкты в нем бушевали сильнее, чем в любом лесном звере. Но он был все еще щенком, пусть и размером уже с крупную дворовую собаку, и ему катастрофически не хватало терпения и дисциплины.
Первые несколько дней просто брал его с собой, выслеживая зайца-беляка в уцелевших после пожара чащобах или проворного кронта у ручья. Вирр носился вокруг, шуршал листвой, громко сопел и пугал добычу еще до того, как я мог сделать бросок камня.
А когда я наконец добывал зверька, он с рычанием и жадностью набрасывался на еще теплую, дымящуюся плоть, отрывая куски и заглатывая их почти целиком.
Он учился, впрочем, с пугающей скоростью. Уже через несколько дней неудач волчонок усвоил первый урок: понял, что нужно замирать, припав к земле, и не издавать ни звука, когда я замираю.
Его ум был острее, чем у любого обычного животного. Он не просто слепо следовал инстинкту, а наблюдал, делал выводы, пробовал.
Свою кровь я больше не давал ему ни в каком виде. Первые дни после того, как мы покинули логово, он капризничал. Подходил, тыкался холодным носом в давно зажившее запястье, издавал тонкий, требовательный скулеж, а потом, когда понимал, что ничего не получит, начинал глухо рычать, скаля мелкие, острые зубы.
Один раз, когда я отвернулся, разделывая кронта, он даже щелкнул зубами в воздухе в сантиметре от моей руки. Я тут же, не думая, схватил его за складку кожи на холке, прижал всем весом к земле и придержал там.
Он вырывался, упираясь мощными лапами, рычал уже по-настоящему, но сила моей хватки была ему не по зубам. Мы так лежали минуту, может, две, пока его тело не обмякло и сопротивление не сменилось покорностью. Я отпустил его, несильно шлепнув по крупу.
— Нет, — сказал твердо, глядя ему прямо в глаза. — Хватит. Больше — никогда.
Он отполз, сел поодаль и долго тяжело дышал, не сводя с меня взгляда. Больше попыток укусить, даже в игре, не было. Он смирился. Хоть и пару дней после этого смотрел на меня с немой, глубокой обидой в своих умных янтарных глазах, но подходил, когда звал, и ел предложенное мясо без капризов.