В тот же миг, пока он был неустойчив после промаха, а инерция еще несла его вперед, я рубанул понизу, целясь в опорные передние лапы, в суставы.

Удар пришелся точно. Снова раздался хруст, но на этот раз более сухой, отчетливый. Одна передняя нога сразу сложилась под неестественным углом. Вторая приняла на себя всю оставшуюся силу удара — лезвие вошло глубоко, я почувствовал под сталью твердое сопротивление, а потом резкую податливость — перерубил кость.

Лапа повисла на лоскуте кожи, сухожилий и клочьев шерсти. Волк свалился вперед мордой с пронзительным, леденящим душу, полным боли и ярости визгом.

Я не смотрел на него дальше, не тратил время: уже чувствовал за спиной угрозу, слышал тяжелое, хриплое дыхание. Второй волк. Он использовал момент моей атаки на первого и уже прыгнул мне на спину, чтобы вцепиться клыками в шею или плечо.

Замахнуться топором, развернуться для удара было некогда. Он был уже в воздухе, его тень накрыла меня. Но тело помнило другие уроки, не связанные с оружием. Уроки, неожиданно, преподаваемые нам старостой в деревне: о том, что делать, если на тебя нападет чья-нибудь свихнувшаяся сторожевая собака.

Я резко развернулся на месте, бросив колун в снег, чтобы освободить руку, и вместо того чтобы отшатываться или прикрываться, выбросил правую руку навстречу летящему зверю. Не для блока, не для защиты. Для того, чего он меньше всего ожидал.

Моя рука проскочила мимо блестящих клыков и вонзилась глубоко в его горячую, зловонную раскрытую пасть. Пальцы нащупали скользкую, мускулистую массу — язык, у самого его основания. Я вцепился в корень языка, сжал изо всех сил, чувствуя, как мощные мышцы напряглись, пытаясь вырваться из моей железной хватки.

Инерция волка при этом сбила меня с ног, и мы оба рухнули в снег, подняв белое облако. Его тяжелое тело придавило меня, острые когти на задних лапах рванули тулуп и кожу на груди и животе.

Но почти сразу за этим вся его звериная ярость растаяла от невыносимой боли в пасти. Он захлебнулся, пытаясь вырваться, его тело дергалось в панике, лапы скребли снег.

Отпускать его, вырывать руку было нельзя. Отпустишь — он отскочит, отряхнется и снова нападет, уже злее, осторожнее и с пониманием, что со мной надо быть начеку.

Так что я уперся левой ладонью и предплечьем в его морду, отодвигая клыки от своего лица. Правую руку же, все еще сжимающую его язык глубоко в пасти, дернул на себя что было сил, выворачивая, разрывая мышцы и связки у самого корня.

Под рукой в теплой, живой плоти что-то хрустнуло и порвалось с отвратительным звуком. В пасти у волка остался окровавленный, бессильно свисающий обрубок, а в моей сведенной судорогой правой руке — большой, скользкий, теплый и еще пульсирующий кусок мяса.