Рядом с экипажами стояли мужчины и женщины в строгой форме. Темно-синие мундиры, высокие воротники, нашивки на рукавах. У головного экипажа стоял мужчина лет сорока с сединой на висках, держа планшет с прикрепленными к нему листками.

— Как и перед экзаменом, — громко объявила Елена, — головной экипаж для кандидатов особого набора, следующие пять для кандидатов обычного набора, а следующие пять — для сопровождающих. Распределяйтесь организованно, отрудникам Академии перед входом в экипажи показывайте свои документы и дожидайтесь, когда вам разрешат сесть. Не торопитесь: занятия начинаются только через три дня! Мы еще увидимся на вашей вступительной церемонии, но все равно я заранее желаю вам всем удачи и успехов в учебе!

Раздались нестройные голоса благодарности. Я ничего не крикнул, но, поймав взгляд Елены, вежливо и низко склонил голову в знак благодарности за то, что она помогла мне в разбирательстве с Юрием и тем более за то, что спасла во время посадки на поезд. Она улыбнулась и кивнула в ответ.

Повернувшись к своим, я кивнул Грише, который стоял вместе с остальными ребятами чуть в сторонке. Он кивнул в ответ, улыбнулся — напряженно, но бодро. Остальные бойцы тоже держались с некоторой оторопью, но все же вполне уверенно.

Мы разошлись. Я в числе первых забрался в экипаж, отдав носильщику свой рюкзак и дождавшись, когда проверят мои документы и документы Вирра. Волк, несказанно довольный тем, что его выпустили из клетки, но достаточно умный, чтобы пока что не беситься, залез в экипаж, забравшись в самый его конец, и улегся прямо поперек пяти соединенных между собой сидений. Я втиснулся на место у окна, подвинув его здоровенную башку.

Когда на площади не осталось никого из Шуйска, двери экипажей закрылись и колонна тронулась. Я прижался лицом к стеклу, когда мы выезжали с крытой части на улицу.

Город открывался медленно, будто нехотя, но то, что представало взгляду, выглядело совершенно фантастически для человека, который всего три месяца назад жил в Мильске, а год назад — и вовсе в глухой деревне.

Улицы были шириной в несколько экипажей — по таким можно разъехаться четырем повозкам сразу, — а по бокам от них располагались еще и тротуары для пешеходов. Дома тянулись вверх этажей на десять, а когда и пятнадцать, и на их стенах сверкали зеркальные стекла, отражая вечернее небо. Я смотрел на них и не понимал, как такие окна можно выдуть, как их можно вставить в рамы, как вообще построить здание, которое не развалится под собственной тяжестью.

Фасады были разными. Одни — гладкие, из светлого камня, с колоннами и лепниной. Другие — кирпичные, с коваными балконами. Третьи — стеклянные, почти прозрачные, так что я видел сквозь стены комнаты, лестницы, людей, сидящих за столами.