По мостовым сновали машины. Самодвижущиеся экипажи, которые в Мильске можно пересчитать по пальцам, здесь были повсюду. Они обгоняли друг друга, резко сигналили, ныряли в подземные проезды, выныривали с другой стороны. Ни следа лошадей. Только ровный гул моторов и свет фар, разрезающий сумерки.

Вывески горели. Буквы светились красным, синим, зеленым, складываясь в названия магазинов, ресторанов, гостиниц. Одна вывеска шла вдоль всего фасада: буквы переливались, складывались в слово, разбегались, снова складывались. Витрины были полны вещей, которых я не мог себе представить. Одежда на манекенах — мужских и женских, в таких позах, будто они шли, сидели, разговаривали. Обувь на подставках — каждая пара под своим светом. Книги в переплетах из кожи и металла, с золотым тиснением. Какие-то приборы, назначения которых я не понимал.

Люди шли по тротуарам быстро, не оглядываясь по сторонам. Для них это было обыденностью.

Женщина в длинном платье вела под руку мужчину в военном мундире с нашивками. Двое парней в кожаных куртках стояли у входа в подземный переход, курили, смеялись чему-то. Мальчишка лет десяти бежал по тротуару, волоча за собой игрушечную машинку на веревке — она прыгала по камням и моргала огоньками.

Я смотрел и не мог наглядеться.

В экипаже кто-то из студентов что-то говорил, но я не слушал. Собственно, разговоры все были примерно одного содержания: «Ну ты посмотри, какая красота». Наверное, только один человек во всем экипаже, не считая его водителя и Елены, которая наверняка бывала в Вязьме раньше, не впечатлялся видами. Разумеется, Юрий, для которого Вязьма была родным городом.

Я смотрел на этот город, который был больше, богаче, громче всего, что я видел в жизни. Роскошь и грязь здесь соседствовали на одной улице: мраморные фасады и облупившаяся штукатурка, сияющие витрины и темные подворотни, экипажи, которые, наверное, стоили больше, чем вся Червонная Рука, и нищие, сидящие у стен с протянутой рукой.

У одной из таких подворотен я заметил девушку. Она сидела, прижавшись спиной к стене: в грязной одежде, с пустой миской перед собой. Ее лицо было бледным, глаза — закрытыми. Мимо проходили люди, и никто не останавливался.

Я смотрел на нее, пока экипаж не повернул за угол.

Город давил. Не страхом или враждебностью, а масштабом. Поймал себя на мысли, что в этой толпе, среди этих зданий, я чувствую себя меньше, чем когда-либо.

Мальчишка из деревенской глухомани. Бандит из заштатного Мильска. Человек, чья жизнь стоила здесь не больше, чем монета, упавшая в лужу.