Роуэн лгала.

Она могла отрицать это, но её тело говорило правду. Она наслаждалась болью, как та грязная девчонка, которой, я знал, она была на самом деле. Её сердце колотилось, зрачки расширились, а на коже выступила лёгкая испарина. Я сделал глубокий вдох, чуя ложь.

О да, блядь, ей нравилась боль. Что ещё бы ей понравилось? Райкер называл её Котёнком; может, ей бы понравилось быть моим питомцем — в ошейнике и на поводке, стоящей на коленях у моих ног?

— Наш питомец лжёт, джентльмены, — со знанием дела объявил я Райкеру и Кейду, и в моих глазах блеснул порочный огонёк.

— Во-первых, я ничей не питомец! — прошипела Роуэн. — А во-вторых, я не лгу! — возразила она, удваивая ставки на свою ложь.

— Ц-ц-ц, Котёнок. Ты только что солгала, а потом солгала о том, что лжёшь! Это уже две вещи из одежды, — отчитал её Райкер.

Она начала было протестовать, но он её перебил.

— И прежде чем ты даже подумаешь солгать о том, что лжёшь о том, что лжёшь, просто знай: каждый раз, когда ты будешь кривить душой, тебе придётся снять ещё одну вещь! — добавил Райкер, мягко столкнув её с кровати так, что она оказалась стоящей между его ног, лицом ко мне.

Она бросила взгляд на зеркало, надеясь, что Кейд вмешается. Я знал, что он этого не сделает.

Я стоял неподвижно, прислонившись к стене, не желая двигаться и пугать её. Её мышцы были напряжены, пока она мучительно размышляла, что делать. Райкер за её спиной начал насвистывать какую-то мелодию из лифта.

— Тебе нужна помощь, Питомец? — спросил я её, когда она так и не продвинулась в том, чтобы снять штаны и свитер.

Она свирепо посмотрела на меня, явно недовольная своим новым прозвищем, затем отрицательно покачала головой и прошептала себе под нос: «Мудаки».

Роуэн уже солгала дважды в начале игры, поэтому её туфли и носки давно исчезли. Она начала расстёгивать джинсы, медленно стягивая их по своим бледным ногам. Её трусики были из того же кружева, что и те, которые мне приносили во время тестов седативного, только эти были бледно-фиолетового цвета.

Райкер напомнил ей, что она солгала дважды, поэтому ей нужно снять две вещи, и что она может выбирать между бельём и свитером. Она нахмурилась и немедленно стянула свитер через голову, оставшись в одних только кружевных трусиках и простом подходящем лифчике. Она стояла между нами посреди комнаты, тщетно пытаясь скрестить руки на груди, чтобы скрыть её от наших голодных взглядов.

Я мысленно отметил все места на её теле, где я хотел оставить метки. Её кожа была такой бледной, что всё, что я с ней сделаю, будет ярко выделяться: каждый синяк, укус, порез и клеймо. Её бледная задница будет смотреться восхитительно на несколько тонов краснее, когда на ней отпечатается след моей ладони или хлыста. В эту полную грудь будет забавно впиться зубами, хотя я планировал пометить её в своём любимом месте — на внутренней стороне бедра. Кожа там всегда такая нежная и обильно кровоточит. Я почти наяву представлял, как густая багровая кровь стекает по её фарфоровой коже и собирается лужицей на полу.