Я старался стать как можно меньше, словно свернувшись в тугой клубок, я мог бы просто исчезнуть. Я знал, почему она так сильно меня ненавидит, потому что она постоянно мне об этом твердила.

— Ты ублюдок, Киллиан. Твоя шлюха-мать мертва, и тебе повезло, что мы сжалились над тобой и не оставили в приюте.

На одном дыхании она угрожала сдать меня в тот самый приют.

Когда она так причиняла мне боль, мне нравилось представлять свою родную мать.

Была ли она красивой?

Была ли доброй?

Я часто сравнивал лицо Кейда со своим, пытаясь понять, какие черты ему достались от нашего отца, а какие мне — от моей мамы.

У меня были более тяжёлые веки, чем у него, а брови — гуще и с более резким изломом.

Мой нос был уже и острее.

Мы оба унаследовали отцовскую квадратную челюсть и мужественные черты.

Я пытался вообразить свою мать. В моих фантазиях у неё были иссиня-чёрные волосы, как у меня, льдисто-голубые глаза и доброе выражение лица. Я никогда не видел её фотографий; я даже не знал её имени. Однажды я спросил отца, а он ударил меня наотмашь, приказав больше никогда о ней не упоминать. Он напомнил мне, что моя мать — Дафна. Но это было не так.

У меня не было матери, и уж точно ею была не Дафна.

Она возненавидела меня с той секунды, как увидела. У неё напрочь отсутствовал материнский инстинкт, но те его крохи, что у неё были, она берегла исключительно для Кейда. Всё, что она видела во мне — это измену своего мужа.

Очередной удар пришёлся чуть выше по спине. Я молился, чтобы она не целилась в шею или голову. Я изо всех сил старался не шевелиться, словно животное, притворяющееся мёртвым. В конце концов она от меня устанет и побредёт на кухню в поисках очередного бокала вина. Пока она будет его наливать, я найду место, где спрятаться, пока Кейд не вернётся домой.

В итоге её безжалостные побои замедлились, а дыхание стало рваным и поверхностным от истощения. Наркотики и алкоголь сделали её тело слабым и хрупким, превратив её в измождённую тень той, кем она когда-то была. Во время этих приступов жестокости ею двигала чистая ярость, она черпала резервную энергию и выносливость, чтобы наказывать меня за сам факт моего существования.

Ещё один пинок в поясницу прилетел перед тем, как она, спотыкаясь, побрела на кухню.

Раньше я оставался лежать на полу и давал волю потоку слёз, скопившемуся внутри, но эти слёзы давно высохли, и я не мог больше здесь оставаться — мне нужно было найти от неё укрытие. У меня было несколько тайников, которые я считал безопасными, и я торопливо пополз к одному из них, пока она не вернулась. При каждом движении боль простреливала конечности, пока я умолял своё тело донести меня до безопасного места. Завтра я буду переливаться всеми оттенками синяков.