Мой ближайший тайник находился на чердаке, за старым шкафом, давно забытым и покрытым пылью и паутиной. Мне нужно было потянуть за шнур, который опускал шаткую деревянную лестницу, ведущую через небольшой люк в потолке. Лестницу было тяжело втягивать обратно наверх после того, как я по ней забирался, но я не мог рисковать быть обнаруженным.

Иногда я подумывал о том, чтобы оставить лестницу опущенной, в надежде, что она полезет за мной. Она была настолько пьяной и нескоординированной, что ни за что бы не удержалась — промахнулась бы мимо ступеньки, упала и, в идеале, сломала бы себе шею.

Я часто размышлял о способах убить её и прекратить эти мучения. Растительное масло на полу её душевой, из-за которого она поскользнётся и ударится головой. Лёгкий толчок в поясницу, когда она, шатаясь от алкоголя, спускается по лестнице, или доза средства для прочистки труб в её вине. Это было бы легко, и ещё проще было бы обставить всё как случайное падение, учитывая её проблемы с алкоголем и наркотиками.

Так почему я этого не сделал?

Ответ был прост: Кейд.

Мой брат был причиной, по которой я так её и не убил.

Он ненавидел её так же сильно, как и я, а иногда и сильнее, когда видел на мне следы побоев. Но несмотря на это, в те редкие трезвые моменты, когда Дафна могла побыть матерью, Кейд расцветал, изголодавшись по её ласке. В неуклюжих попытках искупить свою родительскую несостоятельность, она часто заваливала его подарками, похвалой и вниманием, до небес взвинчивая его надежды, лишь для того, чтобы снова вернуться к своим запоям и наплевательству.

И всё же, у него были эти редкие моменты материнской любви — то, чего у меня не будет никогда. Несмотря на его отрицание, её смерть преследовала бы его, и это то, чего я никому не пожелал бы, особенно своему брату.

Я знал, каково это — потерять мать, даже если никогда её не знал. Это была зияющая пустота и рана, которая никогда не заживала. Дело было не только в отсутствии её любви, но и в конце любых возможностей. Больше не было возможности, что мама почитает мне сказку на ночь, сварит мне суп, когда я заболею, или обнимет меня, когда мне нужно будет утешение, потому что её больше нет.

Она мертва.

У Кейда всё ещё оставалась возможность со своей собственной матерью. Всегда оставался крошечный шанс, что она проснётся и решит завязать с таблетками, посмотрит на себя в зеркало и выберет стать для него лучше. Я не собирался лишать его этой возможности, обрывая её жизнь.

Я попытался забиться за шкаф, но был уже слишком большим, чтобы полностью спрятаться, как в детстве. Мой рост был метр девяносто три, а весил я девяносто пять килограммов в мои-то двенадцать лет. Дети в школе шептались, что я не совсем человек, когда я проходил мимо них в коридорах. Почему я до сих пор позволял этой тощей женщине избивать меня, будучи вдвое больше её, оставалось для меня загадкой. Возможно, целое десятилетие формирования рефлексов через насилие уберегло её от моего возмездия.