— Гороховый концентрат, — заумничал Пчеловеев, — имеет сомнительную питательную ценность и вызывает метеоризмы. А также другие проблемы с пищеварением. А тушенка — это классика. Чистый белок и жир. То что надо при высоких физических нагрузках.

— Да замолчи ты… — снова пробурчал Бычка. — И у тебя печень жирная станет! Вот увидишь!

— При такой активности, как у нас, — не станет, — в тоне Пчеловеева появились менторские нотки.

— Станет станет.

— А мне макароны по-флотски нравятся, — вклинился вдруг мечтательный Сережа Матавой. — Как нам в учебке давали. С дому приехал, думал — ну что за дрянь? А сейчас бы я такого добра целый тазик слопал!

— Мечтай, зеленый, — рассмеялся ему Бычка.

— М-да… — Пчеловеев вздохнул. — Сейчас перед тобой, паря, стоит дилемма — метеоризмы или жирная печень. Вот ты что выберишь? А? Матавой?

Несмотря на то что в тоне и вопросе Пчеловеева чувствовалась явная издевка, благоразумный Сергей пропустил ее мимо ушей.

— Я бы сгущенки навернул.

Старики грянули дружным «О-о-о-о».

— Ну эт ты, паря, погорячился! — Рассмеялся Бычка. — Сгущенки ему подавай!

— Не по чину тебе щас такое. Ой не по чину, — ехидно улыбнулся Матавому Звягинцев.

Спор развивался стремительно и имел хоть и грубоватый тон, но почти что академический характер. Во всяком случае, велся с достойным академиков рвением. Очень быстро выделилась фракция «гороховиков» — это Матавой, поколебавшись немного, примкнул к Бычке. А потом образовалась оппозиция в виде «тушеночников», причем самым главным аргументом состоявших в ней Звягинцева и Пчеловеева стала бесконечная апелляция к метеоризму, который, де, так хорошо всем продемонстрировал Бычка нынче ночью.

В конце концов дискуссия мне надоела, и я пресек ее на корню, посоветовав всем нажраться пыли:

— Она низкокалорийная, — обернулся я к бойцам. — С ней вам ни метеоризм, ни жирная печень не грозят.

Некоторое время мы ехали спокойно. Внимательно наблюдали за тылом и флангами. Я, примостившись возле башенки, поглядывал в бинокль. Осматривал переднюю полусферу.

Внезапно впереди, примерно в полукилометре от нашей текущей позиции, я рассмотрел одинокого ишака, гулявшего бесхозным. Несмотря на это, он, тем не менее, нес на себе какую-то поклажу. И ее с такого расстояния рассмотреть было решительно невозможно.

— Ветер первый, как слышно? — вышел я на связь с командирской машиной. — Вижу ишака впереди. Справа от дороги, метров четыреста, как слышно, прием.

В гарнитуре радиостанции несколько мгновений шумела статика. Потом раздался голос Мухи:

— Ветер три, вижу его. Всем отделениям замедлить ход. Возможно мины впереди. Повторяю: возможно мины впереди. Как поняли?