Даже не помню, как доползла до кровати и рухнула спать, не переодевшись в пижаму.
Но вскакиваю резко, когда слышу шум в коридоре и приглушённые ругательства. Кажется, Герман уже не спит и ему лучше.
Я смотрю на время — половина восьмого. Сползаю с кровати и подхожу к двери, прислушиваюсь, а потом приоткрываю её, выглядывая в коридор.
В коридоре горит боковой свет. Герман стоит ко мне вполоборота, закидывая какие-то вещи в свою объёмную спортивную сумку. На нём чёрная толстовка и джинсы, а влажные после душа волосы свернулись мягкими волнами у лба. Движения у него резкие, чёткие — ни единого следа вчерашней слабости.
— Герман? — зову негромко, переступая порог и плотнее запахивая на груди спортивную мастерку. — Ты… как?
Он замирает на долю секунды, а затем поворачивается ко мне. Выглядит он, надо признать, гораздо лучше, чем вчера утром, но всё равно бледнее обычного, а под серыми глазами залегли едва заметные тени.
— Доброе утро, Маюня, — на его губах мгновенно появляется та самая фирменная, лениво-наглая ухмылка, от которой у меня внутри тут же пробегает щекотка. — Решила проводить меня на игру? Как трогательно.
— Ты же болен, у тебя вчера была высокая температура…
Герман застёгивает молнию сумки резко, а потом поднимает взгляд на меня.
— Я в полном порядке, Котёнок. Температуры нет, значит, я в строю. Сегодня важная игра, нельзя пропустить.
— Но… ты же вчера на ногах едва стоял, так быстро это не проходит. Может стать плохо на игре. Тебе лежать надо, а не…
Он подхватывает сумку, в два широких шага сокращает расстояние между нами и нависает надо мной, упёршись рукой в дверную коробку. От него пахнет гелем для душа, ментолом и цитрусовой жвачкой. Взгляд серых глаз скользит по моему лицу.
— Я сказал — я в норме, Майя. Сегодня важный матч. Смотрины в сборную. Я не пропущу его из-за того, что вчера немного словил слабость, — его голос звучит низко и жёстко, без капли вчерашней хрипоты. — И не надо делать такие огромные глаза.
Я судорожно сглатываю, глядя в его потемневшие, холодные радужки.
Всё. Иллюзия рассеялась. Вчерашнего уязвимого парня, который с закрытыми глазами просил меня побыть с ним рядом, больше нет. Передо мной снова тот самый Герман — жёсткий и высокомерный.
Он снова ведёт себя как мудак.
— Да делай что хочешь, — бросаю я, отступая на шаг назад, ближе к спасительной двери спальни. — Можешь хоть умереть на своей баскетбольной площадке. Мне-то какое дело.
Он усмехается — хищно, почти довольно, словно моя колючесть забавляет его.
— Вот и умница. А вообще, приходи на игру, Котёнок, чтобы убедиться, что я там точно не умру. Могу застолбить для тебя место в удобной наблюдательной зоне.