— Ты обещал не трогать меня, — шепчу срывающимся голосом. — Ты дал слово, Герман.
— Только против твоего желания, Маюня.
— Но я не хочу… не хочу того, что ты сейчас делаешь. — Как бы я не старалась, мой голос всё равно звучит не увереннее мышиного писка. Но откуда взяться уверенности, когда дрожишь от страха и… странной внутренней вибрации. Когда реакция собственного тела кажется нелогичной и неправильной.
— Тогда почему ты даже не пытаешься сопротивляться?
Я замираю, вникая в его слова.
А ведь он прав. Он ведь даже никак не удерживает меня. Просто стоит непозволительно близко, но силу не применяет.
Однако я теряю драгоценные секунды на размышления, а Герман делает свои выводы. Или не делает, потому что ему на самом деле плевать и на моё согласие, и на свои обещания. Или же он слишком пьян, чтобы быть в состоянии соблюсти договорённости.
Его рот обрушивается на мой, пока вторая ладонь фиксирует затылок. Вкус его языка, его дыхание с привкусом алкоголя и шоколада, ввергают меня в ступор. Герман целует меня внезапно… нежно. Не так, как тогда в университете, совсем не так. И это создаёт неожиданный и необъяснимый контраст между его хваткой на моём затылке и мягкими прикосновениями губ.
Я ведь должна упираться. Попытаться оттолкнуть его. Но вместо этого замираю, ощущая быстрые сильные толчки в грудной клетке. У меня… не получается сопротивляться ему. Просто не получается. В теле для этого будто нет сил, а разум оказывается неспособен заставить.
Это не иначе как колдовство.
Что-то тёмное, тягучее и порочное, как и сам Герман. Как его губы, его ладони и его сводящий с ума запах.
Я будто оказываюсь заперта в своём теле, потерявшем волю. Заторможенно осознаю это, когда Герман перестаёт целовать меня и усаживает на стол. А потом давит на плечо, вынуждая лечь.
Это же он пьян, а не я… Тогда почему это я ловлю губами воздух, словно мне его не хватает, и затуманенным взглядом смотрю на сейчас потухший чёрный плафон на белом потолке кухни, когда Герман стаскивает с меня пижамные шорты вместе с трусиками.
Когда сжимаю пальцы в кулаки на гладкой поверхности стола, когда голова Германа оказывается между моих коленей, которые он разводит почти без сопротивления и удерживает широко.
Своей плотью я чувствую его горячее дыхание, и понимаю, что оно так остро ощущается потому, что я очень влажная. И это как признание его слов. Моё тело их признало.
Мне хочется попросить его остановиться, умолять, чтобы отпустил, но вместо этого из горла вырываются лишь стоны, когда язык Германа ныряет между моих нежных складок.