Я бросаюсь за ним. Тропа идёт вниз по склону. Его знатно потрепало — дыхание сбито, движения неровные. Теперь я не отстаю.

Внизу — поляна. Он резко сворачивает, обходит её по дуге.

Было дикое желание рвануть наперерез, но внутренняя чуйка удержала. Я тоже пошёл по дуге, повторяя его траекторию.

Он ускорился, но и я почти догнал. На ходу захлестнул его ногу своей, подсечка — короткая и точная. Он перекувырнулся, вскочил, собираясь броситься на меня, но не успел.

Раз-два — удар. Сразу двоечка ему в голову. Нырок, снова удар. Раз-два — хрустнула челюсть противника.

Он пошатнулся, отступил, сделал пару шагов назад и не удержался — рухнул на спину. Попытался подняться. Уже почти встал, когда я ударил ногой в грудь. Удар вышел точным. Его отбросило на несколько шагов, прямо на ту поляну, что мы только что обогнули.

И тут я понял, почему он её обходил, и понял слишком поздно. Там была ловушка. Очередная западня, приготовленная им заранее на случай отхода. Все предусмотрел, гад.

Крюков упал навзничь — и почва под ним в тот же миг провалилась. Раздался мокрый шлепок, будто на мраморный пол бросили мягкую тряпку.

Крюков захрипел. Тяжело дыша и пошатываясь, я подошёл к краю ямы. Она была неглубокая, но, как и прежняя в пещере, с торчащими со дна арматуринами — ловчая яма, устроенная по тому же принципу.

Один прут теперь пробил грудь Крюкова. Второй пронзил бедро. Третий вспорол ключицу, вывернув её наружу.

Но он ещё был жив. Смотрел на меня вытаращенными глазами. И впервые в его взгляде я увидел ужас.

— Добей… — прохрипел он. — Больно… прошу… добей…

Я плюнул в яму.

— Гори в аду, Крюков.

Развернулся, чтобы вернуться к Сальникову, оставшемуся в пещере из-за обвала.

За спиной послышался протяжный, похожий на волчий вой, стон маньяка, нанизанного на арматурины, как кусок мяса на шампур. Он не мог пошевелиться и умирал мучительно, медленно.

Когда мы с Сальниковым выбрались к спецназовцам, и уже с бойцами я вернулся обратно, на склон, к яме, Крюков, конечно, был уже мёртв.

Так и лежал в луже крови, с широко раскрытыми глазами. А на губах застыла немая мольба: мне больно… добей…

Я смотрел, как его тело снимают с арматурин, как вытаскивают, будто хотел лично убедиться, что монстр больше не вернется. И лишь потрогав его остывающий лоб, выдохнул со спокойной душой.

Гори в аду, Федя…

* * *

Спустя два дня.

— Ешьте, ешьте, пока горяченькое! А ну, налетай! — весело проговорил Черноусов, ставя на стол поднос со шкварчащими шашлыками прямо на шампурах, только что снятых с дымящегося мангала.

Мы сидели в беседке у него на усадьбе.