— Потому что вы его поправляли, — уточнил я. — Поэтому он вас невзлюбил, да?

— Наверное, да, — ответил Крюков. — Был у нас, в общем, такой хронический конфликт.

— И вы его оговорили, сказали, что он людоед, — произнёс я. — Как-то не стыкуется, Фёдор Евгеньевич. Как это можно было вообще такое придумать? Физрук-людоед? Ну это же бред.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет, я вам не верю, Фёдор Евгеньевич, — сказал я. — Говорите уже правду.

— А кому сейчас нужна эта правда? — тихо проговорил он.

— Мне, — ответил я. — В городе происходят убийства. Мне нужно найти того или тех, кто убивает людей. Любая информация может быть полезна. Если вы, Федор Евгеньевич, уж такой правильный, за педагогику, за методику, за все эти законы и воспитание — поступайте правильно, говорите правду. Я не прошу вас раскрывать прошлое, — сказал я. — Скажите это мне не как сотруднику, а как товарищу.

— Как… товарищу? — переспросил он, словно не до конца понимая.

— Да, по секрету, — ответил я. — Я никуда это официально не буду указывать. Просто расскажите, чтобы я был в курсе и мог действовать дальше. Это повлияет на дело даже в таком виде, поверьте.

Фёдор нахмурился, покрутил в руках ручку.

— Хорошо, — пробормотал он. — Только никаких бумаг и подписей, ладно?

— Никаких, — кивнул я. — Просто говорите.

Он опустил глаза.

— Мне самому стыдно в этом признаваться, — проговорил Фёдор Евгеньевич. — Но дело было так. Однажды кто-то сказал, что наш Строков боится крыс. Знаете, он бывший военный. Говорят, где-то бывал в плену, держали его в яме, там были крысы. С тех пор он их до ужаса боялся. Они ему всё это напоминали.

Я слушал и не перебивал.

— Я не знаю, правда это или нет, — продолжал он, — но помню случай. Однажды он построил нас в спортзале в ряд, весь класс… и так и держал в строю вместо урока. Мы тогда немного баловались. Ну, возраст. Он заставлял стоять по стойке смирно, кто шелохнётся — отжимайся. Ему вообще-то нравилось унижать. Он любил показывать, кто хозяин.

— Тот еще педагог, — хмыкнул я.

— Я же говорю, — с готовностью кивнув, продолжал Крюков, — он был солдафон, он нас унижал. И вот когда он нас продержал целый урок в строю, и когда я возмутился, он заставил меня отжиматься бесконечное количество раз, я уже не помню сколько, даже забыл считать, руки уже меня не держали. Мы, конечно, жаловались и директору, и родителям, но на нас не обращали внимания. Знаете, раньше педагогика была другая, это сейчас всё вокруг ребёнка крутится, а раньше всем было… пофигу. Жив же — и ладно.

— Знаю, знаю, — сказал я, про себе подумав, уж мне ли не знать.