Тишина повисла между нами.

— ...И что же теперь нам делать?

Эскар наклонился так близко, что его дыхание коснулось моего уха.

— Хочешь пережить этих жалких тварей? Хочешь посыпать солью гниющее нутро твоих родственничков?

Губы Эскара изогнулись в жестокой усмешке, а в глубине зрачков вспыхнул опасный огонь.

Он провел пальцами по своим слегка влажным волосам, затем повернулся к камину. Одно движение — и пламя ожило, облизывая поленья алчным языком.

Я опустилась в кресло, наблюдая, как его силуэт танцует в оранжевых отблесках.

— Да. Я хочу этого...

Когда последняя искра занялась, он резко выпрямился и шагнул ко мне, сокращая расстояние между нами.

— Гнев высушивает кости и разрывает сердце, ангел мой. Отпусти их. Судьба отомстит за тебя. Доверься мне.

Он исчез в соседней комнате.

Я застыла, пальцы крепко сжали ручки кресла.

— Довериться? — голос сорвался, став чужим. — Как? Ты возьмешь на себя роль судьбы?

Тишина. Затем — низкий смех из темноты.

— ...Возможно.

Мой взгляд упал на шахматный столик у окна. Но это были не обычные шахматы. Все фигуры — и черные, и белые — были окрашены в единый ночной цвет, сливаясь с доской в зловещем единстве.

— Что за странность? — прошептала я, подходя ближе.

В углу, под тканью, пряталась картина. Та самая, что висела в квартире Эскара — мужчина и женщина, разделенные пропастью и природными стихиями. Но теперь она была разорвана пополам, словно кто-то намеренно разлучил влюбленных.

Слышу его шаги за спиной.

— Что ты сделал с этим шедевром? — вырвалось у меня.

Эскар стоял в дверях, его пальцы перелистывали страницы какой-то книги.

— То, что творцы делают со своими творениями, — он даже не поднял глаз. — Я стер его в ничто. Надоело смотреть на один и тот же конец.

— Ты... ты написал это?

Он наконец взглянул на меня.

— Твое изумление оскорбительно, баронесса. Не волнуйся, моя сестра вызвалась починить его. У нее талант склеивать разбитое.

«Склеивать разбитое?... Где я слышала похожую речь?... Где? Вспомнить никак не могу».

— Но зачем уничтожать такую красоту?

Он проигнорировал мой вопрос, указав на шахматы.

— Знаешь, почему они все в черном? Когда-то давно Морин была одержима победой надо мной. Но всегда проигрывала, потому что, по её мнению, я всегда играл за белых. Тогда я решил сделать игру честной — покрасил все в черное. Чтобы она поняла: цвет — лишь иллюзия.

— И тогда она выиграла?

— Ни разу. После этого моя сестра больше не играла.

Я провела пальцем по пыльной доске, оставляя след на черном лакированном дереве.

— Сыграем? — спросила я, и в голосе зазвучал вызов.