—Жареницына метка. Я девчонкой любила возле печки играть. Вот она и озлилась за это, шлёпнула легонечко.

— Мне бы подышать…

— Одну не отпущу. Оня! — крикнула в глубину комнаты Грапа. — Где бусы? Мы пройтись хотим.

Баба Оня засуетилась и вручила Анне длинную связку ярких красных бусин.

— Возьми, деточка. Носи теперь с собой.

— Мне их что, на шею надеть⁈

— Зачем на шею? В кармане держи. Так сподручнее будет, — посоветовала Грапа.

— Для чего они? Тоже оберег?

— Чтобысвяточницы не заколупали. Уж очень они до украшательства охочи. Тем и откупиться можно.

Медленно побрели Анна с Грапой по деревне.

Опять принялся снег, разыгрался ветер, всё норовил растрепать волосы Анне, засыпать крупкой глаза.

Мимо проскользнула изломанная тень — то ли ветка, то ли сучок на ножках. Покосившись на Анну с Грапой, тут же сгинула в густой пелене. Безликие словно призраки существа крутились рядом, ловили на лету снежинки, кувыркались среди них, носились друг с дружкой на перегонки. Зашевелилась у забора темнота, обернулась нахохленной птицей. Завидев женщин, потянулась к ним крыльями, захохотала, защёлкала острым клювом.

На дальней крыше завизжали в ответ, заверещали неразборчивое вертлявые козлоноги. Сцепившись хвостами, прыгнули вниз, утонули в сугробе, затихли.

— Вишь, сколькоэтаких крутится? Мелкота, а вреда принести может много. Но тебя они тронуть не решатся. Ты теперь вроде как своя.

— Что это значит? — не поняла Анна.

— Кто натой стороне побывал и вернулся, того они сразу чуют. И не трогают.

— Почему?

— Таков обычай.

— Не понимаю. Не могу понять!

— Ты, Анна, совсем не простая. Думаешь, отчего Марьяша сюда тебя зазвала да девчата враз приняли? Оне ты вообще по сердцу пришлась, за внучку тебя считает. Есть в тебе скрытая сила. Видишь то, что не каждому покажется, принимаешь всё спокойно. Точно сила есть!

Анна попыталась возразить, но Грапа не дала, продолжила:

— Знать, из детства всё тянется. Оня-то со мной поделилась про бабушку твою. Потому говорю сейчас — ты должна найти и забрать стригушку. Должна! Сложится тогда картина, откроется то, что предначертано.

— Тимофей мне оберег передал. Только зачем?

— Что сразу скуксилась? Заботу о тебе проявил. На свой лад, конечно, но как может. Нарвёшься, ежели, на кого страшного — пригодится его оберег. Нечисть нечисти рознь.

За разговором забрели далеко, туда, где возле крайнего двора, в глубине за деревьями слышалось жалостное пение. Неразборчивое, заунывное, надрывающее душу.

— Никаксвяточницы заявились… — выдохнула Грапа.

— Кто это?

— А вот сейчас покажу, — она осторожно двинулась к старому сарайчику, поманив за собой Анну. — Бусы приготовь. Как скажу — разорви да бросай вперёд. Поняла?