Птицы сновали в листве. Пересвистывались, щебетали, прославляли новый день. Стрекотали суетливые белки, возились и что-то беспрестанно искали в кронах.

Ступая по мягкому мху, неспешно брела Анна вперёд.

— Где-то должен быть переход, — бормотала под нос упрямо, — найду и останусь у Тимофея, он меня не прогонит.

— Ты видела его дом? Согласилась бы жить в таком? Среди нечисти? Быть готовой к внезапным визитам и встречам? — пытался предостеречь её внутренний голос.

Ответов на эти вопросы у Анны не было, и она старательно гнала их от себя.

Неподалёку зазвучало пение. Складно лились девичьи голоса. Звенела и переливалась красками мелодия, растворялась в воздухе, радовала душу.

Меж стволами замелькали белые платья — кружились в хороводе девушки, струились до земли зелёные косы.

Чем сильнее приглядывалась к ним Анна, тем сложнее было различить танцующих. Когда же подошла поближе — они и вовсе исчезли, стихло чудное пение. Лишь берёзы стояли кру́гом, разведя в стороны длинные ветви.

Обняла Анна ближайшее деревце, проговорила негромко:

— Ты меня видишь, Мара? Матрёша говорила, что видишь. Знаешь про оберег. Только потерялся он, подевался куда-то… Подскажи, как мне быть? Что делать? Запуталась я, себя не пойму.

Опустила ветки берёза, укрыла Анну зелёной завесой. Хорошо ей стало. Спокойно. Притихла подле ствола. Задремала…

…Девочки лет пяти-шести жались друг к дружке среди сугробов. В латанных валенках да истёртых тулупчиках, похожи были меж собой. Из-под платков выбивались, спускались почти до земли косицы — у одной чёрные, у другой — золотистые.

Быстро темнело, сильнее жалил мороз, всё теснее смыкались вокруг корявые ночные тени.

Обессилив от страха и холода, соскользнула одна на снег.

Вторая принялась поднимать, уговаривала:

— Надо идти! Вставай! Ну же!

— Мне тятя обещал, что заберёт. А сам не едет, — хныкала светленькая. Черноволосая смотрела серьёзно, с жалостью и обреченностью. Помнила она, как кричала прошлым днём мать, как проклинала бабку Петрину, что дурную весть принесла к ним в дом.

— Не отдам, не отдам! — выла волчицей. Отец и брат с трудом сдерживали её, не давали добраться до бабки.

Та же словно не замечала, говорила медленно, с усилием:

— Видение мне было. Требует Морена двух девочек. Выбирать будет. Пришло время.

— Не отдам… — просипела сорванным голосом мать.

— Придётся. Тяжело мне стало, не справляюсь.Ведающая новая нужна.

— Почему к нам пришла⁇ В деревне много домов, в каждой семье дочери!

— Морена велела ночку и зорьку привести.

— Ночку… — выдохнул брат.

Бабка кивнула:

— У Нюрки вашей волосы что ночь черны. У подружки Маняшки колосьями золотятся.