Ехали долго. Её вывезли за город, остановили у маленького трехэтажного мотеля с круглосуточным минимаркетом внизу. Что они собираются с ней делать здесь? Господи, лишь бы не трогали…
– Мадам, – к ней по-хамски обратился водитель, она поймала его взгляд в зеркале заднего вида. – Ты должна оставить Воскресенского. Здесь миллион триста пятьдесят тысяч, – один из охраны протянул ей новую кредитку, Эмилия не взяла, и тот со смешком сунул её ей в сумочку. – Если разумно использовать, хватит надолго. Мы настоятельно просим вас, мадам, не показываться больше Александру Искандеровичу на глаза. Уезжайте из города. Если вы не послушаетесь – будет плохо и больно. Жить хочешь, мадам? – Эмилия ничего не ответила ему, и он вскрикнул. – Скажи, как поняла?!
– Я поняла.
– Что ты поняла?
– Я должна оставить Воскресенского и уехать из города.
– И не искать встреч. И не пытаться связаться. Поняла?
– Поняла.
– Мы отследим любую попытку, понимаешь?
– Понимаю.
Эмилия отвечала, как робот – не чувствуя, не соображая, не понимая. Делая и говоря лишь то, что от неё требовали.
Весь ужас положения накрыл её только тогда, когда её высадили у входа. Она смотрела им вслед, пока машина, в которой её везли, не растворилась в потоке других машин. Александр сам никогда не отдал бы такой приказ – за последние недели они стали по-настоящему близки. Ей не приходилось сомневаться в нём. Значит, это сделали те, кто хотел повлиять на него. Значит, они знали, как она ему дорога. Эмилии захотелось немедленно бросится в мотель и потребовать телефон, чтобы позвонить Саше, но она остановилась.
Ей стало безумно страшно. Тёмная сторона его жизни до сегодняшнего дня никак не касалась её, но волею судьбы именно сегодня она, наконец, поняла, что всё имеет свою цену. Цена её страсти оказалась равна цене её жизни. Эмилия судорожно пыталась понять, как и почему судьба завела её в этот лабиринт и есть ли из него выход.
– Боже мой, что мне делать? – она сказала это вслух и тут же схватилась за шею – горло пронзило острой болью, связки сомкнулись, изо рта вырвался хрип и плач. Она попыталась что-то сказать, но не смогла – голос пропал. Голос, которым она очаровала Сашу Воскресенского, исчез из её жизни вместе с ним.
– Милка?
Её окликнули. Эмилия, не переставая безотчётно сжимать ладонью шею, закрутила головой. Парковка у мотеля была оживлённой, но она никого не узнавала, и на неё никто не обращал внимания.
– Да ну! Милка! Салимова!
Что-то смутно знакомое послышалось ей в этом «Милка».
Из памяти по кусочкам словно мозаика, всплывало юное, маленькое лицо сердечком и курносый нос на нём, весёлый смех и грустные глаза. Этот диссонанс всегда напрягал Эмилию, она не знала, что прячется за фасадом напускной жизнерадостности, наверное, разочарование. Эмилия не знала, что у Нади внутри, но тогда, четыре года назад, у неё не было выбора. Тогда Надька была единственным человеком, на которого она могла опереться.