Глава 37
Макс пропал из зала на неделю. Он не звонил ей, Дашка вдруг поняла, что он вообще никогда не звонил ей первым, всегда только она. У администратора клуба Дашка выяснила, что Макс взял две недели за свой счёт. Вечером она всё же решилась ему позвонить. Он согласился встретиться, но не у себя в квартире, а в кафешке на углу. Он опоздал, до блевоты лучезарная официантка дважды подлила ей кофе. Когда Макс, наконец, явился, Дашка не узнала его. Он словно потускнел, лицо посерело и осунулось, его извечный оптимизм улетучился, во взгляде появилась растерянность и тоска. Претензии о том, что она, как дура, ждёт его уже сорок минут, и вообще, куда он, чёрт возьми, пропал, так и остались колом во рту – она сумела выдавить из себя лишь блеющее «Что случилось?».
– Киру похитили.
– В смысле? – Дашка почувствовала, что её жаром обдало, под кожей и плотью словно бы зачесались кости. Она нырнула рукой под стол и схватила себя за коленку, сжала, сделала себе больно, чтобы хоть как-то унять навязчивый, нервный зуд.
– Я приехал домой и увидел, что её вещей нет. Только записка, – Макс полез в карман своей косухи, но остановился на полпути. Он выучил текст наизусть, не за чем было трепать бумагу. – «Милый, прости, всё кончено. Я встретила свою любовь, и я уезжаю. Не ищи меня», – сухо процитировал он, и Дашка почувствовала, как у неё вспыхнуло лицо. – Я заявил в полицию, пока нет результата.
– Она тебя бросила, это же очевидно.
У неё звенел голос.
Дашка почувствовала, как страх неумолимо ползёт по пищеводу вместе с тремя порциями американо. Она отдала это дело на откуп профессионалам, считая, что чем меньше она знает, тем меньше окажется замешана. Дашка не знала ни о содержании записки, ни о подробностях исчезновения проклятой татуировщицы, но это не спасло её. Не помогло показаться удивлённой. Она больше не могла смотреть ему в глаза. Она выдавала себя с головой.
– Не-е-ет, – с улыбкой протянул он, но теперь в этой его полурассеянной ухмылке вечного кайфуши Бьянке почудился яд. – Знаешь, почему?
Он протянул ей свой телефон, открыл сообщения. Дашка ничего не понимала: ни слова, ни буквы.
– Она бы никогда не назвала меня ни милым, ни дорогим, ни любимым. Никогда. «Придурок» – это было её слово. А «Стерва» – моё. Это подстава. Её похитили, Даш, – он посмотрел на неё так, что у Дашки затряслись руки. Когда она возвращала ему телефон, эту трясучку заметил и Макс. – Ты ничего не знаешь?
Только сейчас Даша в полной мере осознала, что по её приказу был убит человек. Чувство страха разоблачения, чувство ответственности – поганое чувство. Надо было поговорить с отцом, как бы между прочим узнать, что он думал, что ощущал, отдавая такие приказы. Явно он не трясся от страха, как осиновый лист, так чего же она трясётся?!