Эта мысль мгновенно приводит меня в чувство. Морщась, я снимаю трусики, поворачиваю кран, делая воду чуть теплее, чтобы не чувствовать себя сосулькой, и, несмотря на боль, тщательно отмываю каждый сантиметр кожи, наблюдая, как желтый яд закручивается в сливе.
Я дважды мою голову, пока не начинаю чувствовать только запах ванили и розы. Затем заворачиваюсь в полотенце и проскальзываю в свою комнату, чтобы переодеться в самый закрытый спортивный костюм из всех, что у меня есть. Может, еще лыжную маску надеть. И парку, если найдется.
Но на моей кровати лежит Дикон. Все еще без рубашки, с закрытыми глазами.
Его брюки и ботинки насквозь промочили постель. Он включил тонкие гирлянды, висящие над кроватью, и открыл окно, впуская прохладный ночной воздух. У меня уже начинают стучать зубы, но для обожженной кожи эта прохлада божественна.
— Не возражаешь? — тихо спрашиваю я. — Мне нужно одеться.
Он не открывает глаз.
— Представляешь, как трудно удержаться и не сказать, что я уже все видел?
Я раздраженно сдуваю с лица мокрую прядь.
— И все же ты практически это сказал.
— Я не собираюсь подглядывать, пока ты переодеваешься, — бормочет он. — Честное скаутское.
И, пожалуй, самое безумное за весь сегодняшний день заключается в том, что… я ему верю. Я роняю полотенце на пол, не сводя глаз с его неподвижного лица, и стою совершенно голая. Сердце бешено колотится, пока я жду, что он распахнет глаза и отпустит какую-нибудь пошлую шуточку. Но ничего не происходит.
Я быстро переодеваюсь, как и собиралась, в черный свитшот с круглым вырезом и спортивные штаны Харкера, затем заправляю мокрые волосы за ворот, чтобы прохлада касалась обожженной спины. Болезненно ноет все тело, но я стараюсь радоваться хотя бы тому, что осталась цела.
Я уже собираюсь сказать ему, что оделась, когда замечаю, что Дикон не пошевелил ни единым мускулом. Более того, он выглядит настолько умиротворенным, что я начинаю подозревать, не уснул ли он. Словно лев в зоопарке, свернувшийся клубком после долгого дня. Усталость и всеобщая потребность в отдыхе лишили его когтей. Он такой огромный, что ноги свисают с края моей кровати.
— Дикон? — шепчу я. — Ты спишь?
— Я не сплю, — отвечает он, не открывая глаз. — Помнишь?
— Хочешь рубашку?
Предложить было бы вежливо, учитывая, что его собственную яд нага превратил в лохмотья и она осталась мокрой кучей в моей ванной.
— Или… сухие брюки?
— Не думаю, что влезу в поло твоего бывшего или геройскую форму Рида из Харкера.
Наконец Дикон открывает глаза, и я снова замечаю их бледно-голубой цвет. Словно туман, клубящийся ранним утром, освещенный лишь первыми проблесками рассвета. В каком-то смысле захватывающее зрелище.