Вместо этого говорю:
— Они будут меня бояться.
— Тогда знаешь что?
Когда его глаза встречаются с моими, в них пылает что-то горячее.
— Значит, они, блядь, тебя не заслуживают.
На мгновение я теряю дар речи. Откуда у него такая уверенность, что я вообще чего-то стою? Почему он настолько убежден, что я смогу прожить без них?
Наконец Дикон резко выдыхает.
— Когда мы выбрались из ада, я не хотел иметь с отцом ничего общего. Хотя он был богат, а у меня не было ни гроша, ни крыши над головой, ни человека, к которому можно было…
Дикон качает головой. Он выглядит совершенно измученным.
— Хочешь прилечь? — спрашиваю я.
В моем предложении нет никакого намека, и я благодарна, что он не воспринимает его иначе.
Дикон с легкостью поворачивает свое огромное тело и ложится рядом с моей импровизированной постелью, подложив под голову скомканную белую футболку вместо подушки. Я подвигаюсь, освобождая ему место, хотя сама продолжаю сидеть, прислонившись к стене. Но здесь тесно. Запах его кожи заполняет мои чувства. Как и исходящее от него тепло. Я беру подушку, на которую опиралась, и крепко прижимаю к груди, словно она способна подарить мне хоть какое-то успокоение.
— Я мог пойти к нему, — говорит он, глядя в потолок чулана. — Но одна мысль о том, чтобы попросить у отца хоть что-нибудь, вызывала тошноту. Я всю жизнь был от него зависим. Боялся его. Ненавидел. До ужаса боялся стать таким же…
Он сглатывает, и я наблюдаю в полумраке, как движется его горло.
— Я построил все сам. Под вымышленным именем, чтобы он даже не узнал, что мне удалось выбраться из ада…
— Белый Олень.
Один уголок его рта приподнимается.
— Когда мы плавали по Индийскому океану, это звучало не так театрально.
— Не ври. Ты обожаешь драму.
Он хрипло, устало смеется.
— Мой отец умер, думая, что я все еще там, внизу, страдаю. А я тем временем сколотил состояние для себя и тех, кто мне дорог. Он так и не получил надо мной власти. И это стоило всего.
Дикон так и не вступил в Выводок. Несмотря на то что, как Рид рассказывал мне много ночей назад, их отец только об этом и мечтал для своих сыновей. Не могу представить, сколько силы потребовалось, чтобы отказать такому человеку.
Интересно, не эту ли тайну Рид хранил ради Дикона. Не говорил их отцу, что брат сбежал.
Я годами хранил твою тайну. До самого дня его смерти.
Именно это он произнес тогда, в «Лихорадочном сне». Воспоминание о том, как Рид защищал меня от мужчины, который сейчас лежит рядом, кажется сценой из пьесы. Не настоящей жизнью. Во всяком случае, не моей.
— Я к тому, что для тебя еще не поздно, — говорит Дикон.