Впереди выпускной класс, поступление, может быть, и армия. Одним словом — взрослая жизнь. Глядя на родителей, которые пахали без продыху, он понимал, что его ждет нечто подобное. И потому совершенно не терзал себя мыслями, что на этих прогулках тратит время зря, тогда как мог бы… — и дальше шло перечисление всего того, над чем, возможно, прямо сейчас корпели его одноклассники или просто более сознательные подростки.

Он почти не доставал телефон, ограничиваясь лишь редкими сообщениями родным, что с ним все хорошо и к ужину он точно будет, и чтением неизменного ответа Олега:

СОРРИ, БРО. Я НА ДАЧЕ. ДАВАЙ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ.

Но «следующего раза» не наступало, а сам аппарат мирно лежал в кармане шорт, лишь изредка вздрагивая тонким вибросигналом.

Вот и на этот раз он проходил мимо памятника Ленину — но не тому, что в центре на площади, а другому, о котором мало кто знал — в переулке за проспектом Мира, забытому, заброшенному и вообще непонятно как здесь оказавшемуся.

Этот Ленин нравился Валику куда больше: он выглядел каким-то озорным, молодым, полным задора и внутренней энергии. Позади изваяния, втиснутого меж двух обшарпанных административных зданий, стояла кривая деревянная скамья еще времен СССР.

Валик дернулся было к ней, собравшись откупорить холодную бутылку кока-колы, купленную в киоске за углом, но не тут-то было. На скамье, прикрывшись газеткой, почивал бомж. Одна его рука покоилась на вздымающейся волосатой груди, другая свисала вниз, чем-то напоминая ладони с картины Микеланджело «Сотворение Адама». Под рукой стояла почти пустая бутылка вина, на дне которой замерло розоватое содержимое. Палец мужика почти касался открытого горлышка, словно контролируя, чтобы никто не выпил остаток.

— Черт! — тихо ругнулся Валик, мгновенно поняв, что отдохнуть на лавочке не получится.

Бомж шевельнулся. Или Валику показалось? Он уставился на газету, скрывавшую лицо спящего.

Ему вдруг стало не по себе. Не потому, что он боялся бродяг — совсем нет. Ну… если честно, только если немножко. В целом они не представляли опасности, но часто были непредсказуемыми. В этом и заключался главный риск.

Он поймал себя на чувстве, что почти перестал дышать. То ли боялся разбудить этого человека, то ли… он сам не знал почему. С минуту Валик пытался уловить хоть малейшее движение лежащего. Но тот словно застыл. Казалось, он даже не дышит.

Жара стояла такая, что воздух казался густым, и Валик вдруг почувствовал…

Это не было мыслью, скорее какой-то неясно оформленный зов…

«Давай… ты знаешь, что нужно сделать…»