На последних словах она словно опомнилась, пытаясь вернуть себе утраченный контроль.

А ведь я ей нравлюсь. Судя по всему — очень. Сейчас она держится куда менее уверенно, чем при нашей первой встрече. Сильно смущается, прячет взгляд. Любой подросток на моем месте мог бы легко обмануться в трактовке этих знаков, но явные признаки девичьей симпатии были налицо. Давить сейчас на девушку нельзя. Или всё-таки можно? Проживи хоть десять жизней, а так и не найдешь универсального ответа на вечный вопрос о том, как правильно вести себя с девушкой, которая к тебе неровно дышит и которая не безразлична.

Интересно, какой же формальный повод она придумала для этой встречи?

— Я хочу написать о вас статью. В газету или журнал, — Элеонора вздернула подбородок, стараясь придать голосу профессиональную, журналистскую твердость. — Хотелось бы, чтобы люди узнали о том, какими могут быть представители нового поколения… молодые люди из подлого сословия.

Последние слова она произнесла чуть тише и с явным, неподдельным сожалением, словно извиняясь за суровую сословную терминологию этого времени.

Она смотрела на меня, затаив дыхание, словно ожидая, что я вспыхну, стушуюсь или трусливо отведу взгляд. Но с чего бы мне обижаться? Она лишь вслух, с жестокой, почти наивной прямотой своего сословия, озвучила существующий порядок вещей. Между нами действительно лежал глухой водораздел, выстроенный из вековых предрассудков и чужого снобизма.

— Это ненадолго, Элеонора Рудольфовна, — произнес я негромко, но так, чтобы мой голос прорезался сквозь ровный, тяжелый гул работающих станков. — Я уже работаю над тем, чтобы использовать все бреши несовершенной системы нашего благословенного Отечества и выбиться в дворяне.

Я сделал полшага вперед. Теперь нас разделяло совсем ничего. Я неотрывно смотрел в ее глаза — глубокие, потемневшие от смятения и какой-то щемящей грусти. Передо мной стояла не надменная аристократка, а запутавшаяся девочка, чья выверенная картина мира прямо сейчас трещала по швам. И дышала она так, что кого иного и ветром сдуло.

— Я выбью себе положение хотя бы ради того, чтобы иметь законное, неоспоримое право претендовать на ваше сердце, — бросил я это признание как вызов.

Элеонора вздрогнула всем телом, стремительно отшатнувшись назад, словно мои слова ударили ее наотмашь. Ее губы приоткрылись в немом возмущении, грудь под тонким бежевым шелком платья часто-часто заходила от сбившегося дыхания. Она замерла так на долгие мгновения. Неумышленно, стихийно… и до одури соблазнительно.

Кажется, в этот миг она напрочь забыла, зачем вообще пришла в этот пропахший машинным маслом, сажей и раскаленным металлом заводской тупик. Впрочем, не обманывала ли она саму себя с самого начала? Эти наивные небылицы про разоблачительные статьи… Писать в светских журналах о таких, как я, минуя все мыслимые социальные ступени — это откровенная крамола. Запах революции, который она, сама того не ведая, принесла на подоле своего безупречного платья.