— Благодарю вас, Элеонора Рудольфовна, за то, что не стали возмущаться вслух, — мой тон стал мягче, обволакивающе. — И поверьте, я прекрасно отдаю себе отчет в том, какая между нами пропасть. Но выстроена она исключительно из картона социальных условностей. Вы ведь умная девушка и сами понимаете: я мог бы получить самое блестящее образование, если бы мне с рождения позволяло мое положение. Впрочем, высшее учебное заведение я так или иначе закончу. Гербовая бумага в наше время — да и в любые другие времена — значит для этого общества куда больше, чем то, что у человека в голове, и какими талантами он обладает на самом деле.

Она нервно сглотнула. Тень от заводской трубы перечеркнула ее лицо, сделав черты еще более драматичными.

— Но вы… вы не могли посметь сделать мне такое признание! — голос ее дрогнул, сорвался на беспомощный, сдавленный шепот. Она была растеряна, почти сломлена этой наглостью.

— Выбирая между лицемерными словесными кружевами, которыми принято опутывать девичьи сердца в ваших гостиных, и стальной, безжалостной прямотой, я предпочитаю второе. Согласитесь, было бы крайне подло с моей стороны начать за вами ухаживать, пряча очевидные намерения. В моем случае лучше сразу сорвать маски и расставить все точки над «i». Недосказанность — удел слабых.

Сказал — и замер, прислушиваясь к бешеному стуку крови в висках. Внутри все ликовало. Она не ушла. Не развернулась, гневно шурша юбками. Она осталась.

И тогда, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, окончательно опьянев от ее близости и понимая, что сейчас решается все — либо пан, либо пропал — я сделал последний выпад.

Мои руки, с въевшейся в кожу заводской гарью, властно обхватили ее тонкую талию. Я рывком притянул ее к себе. На долю секунды успел заглянуть в ее расширившиеся, затопленные паникой и первозданным женским испугом глаза, и, не давая ей ни единого шанса опомниться, жадно прильнул к ее губам.

Она оказалась совсем не такой холодной и отстраненной, какой отчаянно хотела казаться. Тёплая. Обжигающе горячая. Ее сбивчивое, тяжелое дыхание опаляло мою щеку. Я изо всех сил сдерживал свой порыв, стараясь быть предельно нежным, бережным, словно с хрупким стеклом. Я знал из опыта своей прошлой, взрослой жизни, насколько важен, насколько сакрален для любой девушки этот самый первый, настоящий поцелуй. Если девушка не избалована многими поцелуями и не только ими.

Я почувствовал, как напряжение уходит из ее плеч. Она дрогнула, закрыла глаза и вдруг… неуверенно, но так искренне подалась навстречу. Она наслаждалась этим моментом ворованного, невозможного счастья посреди кирпичной грязи.