Именно поэтому она никак не могла отогнать зревшее внутри отчаянное, жгучее желание стать теперь же не только, как говорили дети, учительшей, но непременно и журналисткой. Элеонора дала себе слово во что бы то ни стало написать и опубликовать хотя бы несколько статей, чтобы увидели под ними и запомнили её имя, крошечный плацдарм независимости.

Она наивно надеялась, что если ей не суждено стать учительницей, то этот газетный опыт поможет потом уговорить мужа позволить ей писать хотя бы изредка. Пусть останется хоть этот, единственный глоток свежего воздуха, способный хоть немного скрасить её грядущее заточение в суровом, удушливом сабуровском домострое.

В то, что Аркадий, став её законным супругом, позволит ей жить по велениям души и дышать полной грудью, она не верила ни на медный грош. Уж слишком хорошо помнила его сальные, собственнические взгляды; он не смотрел на неё как на личность, он же откровенно облизывался на неё, будто на породистую лошадь или дорогой трофей.

Вполне понятно: чтобы приняли в газету, нужно умение, нужен опыт. Но стоя здесь, Элеонора осознала: нужна ещё яркая искра. Нужен миг, или, как говорят немцы, момент.

Такою искрой станет статья об этом поразительном рабочем парнишке, который среди копоти и заводского грохота не только оперировал теоремой Виета, но и вдохновенно цитировал стихи.

Элеонора искренне, со всем пылом юности считала, что подобный материал произведет фурор. Она хотела доказать обществу: даже и не зная толком, к чему тянется, даже путем слепого самообразования человек из низов способен достичь такой кристальной грамотности, которая сделает честь иному выпускнику классической гимназии.

Но чтобы написать этот шедевр, ей требовалось досконально изучить «объект исследования». Тот самый объект, который в последние дни решительно лишил её спокойного сна.

Уже не однажды в тишине своей спальни девушка с ужасом и трепетом ловила себя на крамольной мысли. Если бы на месте пошлого и откровенно неприятного Аркадия оказался этот молодой человек — пусть нескладный, пусть по-юношески и по недоеданию худой, но такой приятный, возвышенный, до краев наполненный духом подлинного романтизма, — то она бы совершенно точно не стала так отчаянно сопротивляться венцу.

Сейчас Элеонора сидела за грубым конторским столом в амбаре с паровыми машинами, методично вписывая в журнал имена мастеровых, нескончаемой вереницей проходивших унизительную, но необходимую процедуру снятия отпечатков пальцев. Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные чернильные строки, а сама она изо всех сил старалась не смотреть на Прохора.