Тем временем Николай Иванович обернулся к жандарму. Быстро, чеканя каждое слово, удивительно слаженно и четко формулируя мысли, он обрисовал суть диверсии. Я даже невольно заслушался: этот сухой, безупречный канцелярский язык в его устах звучал как идеальный механизм, где каждая шестеренка-фраза была на своем месте.

— Что ж, мы забираем этого злодея до выяснения всех обстоятельств, — с откровенной ленцой протянул подполковник Гореликов. Всем своим вальяжным видом он давал понять, что его совершенно напрасно разбудили или, что куда вероятнее, безжалостно оторвали от плотного второго, а то и третьего завтрака.

Выглядел жандарм внушительно. Высокий, тучный, но его полнота была совершенно иной природы, нежели рыхлая, студенистая туша свиноподобного Эраста. Гореликов скорее напоминал бывшего атлета-культуриста, который забросил тренировки с тяжелыми гирями и слегка оплыл жирком. Под сукном жандармского мундира по-прежнему угадывалась медвежья стать и грубая физическая сила — наследие тех лет, когда этот человек был гармонично сложен и смертоносен.

— Господин ведущий инженер, — я шагнул ближе к Николаю Ивановичу, понизив голос, — не отдавайте Данилу им просто так. Боюсь, что в камере он может весьма некстати и очень быстро умереть. Понимаете? Может, вы направите кого-нибудь из наших вместе с ним? Чтобы проследили за сохранностью ценного свидетеля.

Мне действительно, чисто по-человечески было жаль Данилу. Предстояло еще скрупулезно выяснить все те рычаги давления, при помощи которых его вынудили пойти на такое тяжкое преступление. Хотя, если судить объективно, у каждого человека всегда остается выбор. Меня ведь тоже прижали к стенке.

По логике тех, кто стоял за диверсией, я должен был сейчас оказаться на месте этого сломленного мастерового. Но я не прогнулся. Я начал свою, жестокую игру. А вот Даниле просто не хватило жесткости характера, гибкости и изворотливости ума. Он не понимал тонкостей человеческой психологии, чтобы вести такие отчаянные «игры на тоненького», когда каждый день за тобой могут прийти и тихо свернуть шею.

Главный инженер тяжело молчал. Он переводил напряженный взгляд с невозмутимого подполковника на дрожащего Данилу, затем — на меня.

А вот Элеонора Рудольфовна смотрела *только* на меня.

Я чувствовал этот взгляд кожей. От этого темного, пронзительного, какого-то лихорадочно-изучающего взора у меня в груди вдруг гулко и часто заколотилось сердце. Черт возьми, нет. Мне срочно нужна какая-то женщина. Сторонняя.

Если проблема лишь в том, что этому молодому, пышущему здоровьем и, признаться честно, в какой-то мере похотливому организму нужно просто выплеснуть накопившуюся сексуальную энергию — это необходимо сделать. И как можно скорее. Иначе я сам загоняю себя в критически слабую позицию. Мне мало забот о собственной выживаемости и судьбе моей «семьи»? Только не хватало еще начать терять голову и беспокоиться об этой высокомерной великосветской красавице!