Весь праведный гнев трудового народа, да и заводского начальства, напуганного попыткой диверсии, обрушился именно на него. Оно и понятно: проще всего спустить собак на того, кого нет рядом и кто не может сказать ни слова в свое оправдание. Тем более, если человек так спешно бежал из Калуги. Железная логика толпы и кабинетов: без вины не бегут. Раз исчез — значит, саботажник.

Я стоял, тяжело опираясь почерневшими руками о край верстака, и неотрывно смотрел на свое творение. Ну не только свое, а еще и Матвея Ильича. Ульян деятельно помогал. И вот она… Г лежала передо мной — массивная, изогнутая, но великая, детяль, механизм. Я протянул руку и провел шершавыми, в свежих мозолях пальцами по дуге большого зуба, затем спустился к малому. Металл под ладонью еще отдавал приятным, ровным жаром.

В этой тяжелой, литой геометрии не было ничего общего с примитивными, слепыми цепями и стяжками, что висели на нынешних вагонах. В изгибах выкованного мной зева читалась логика надежности.

Мой взгляд остановился на толстом стальном замке, укрытом внутри кармана сцепки. Передо мной была сцепка вагонов СА-3, ну или сильно похожее на нее изделие. Всяко нужно внедрять.

Я был горд собой. За два дня, не забывая о непосредственной работе, мы смастерили наглядный пример, какой может быть сцепка. Теперь ведущий инженер не может не увидеть перспективы. Тут важно, чтобы и моя выгода учитывалась. И чтобы русские поезда были самыми безопасными в мире.

— Всё! — выдохнул я, с силой вытирая руки начисто выстиранной ветошью. — Теперь пора и поговорить с рабочим людом. А чистыми тряпками само удовольствие вытирать руки.

Я подошел к делу педантично: заранее собрал по углам цеха все более-менее сносные тряпки, на свои деньги купил дешевого мыла, добавил щелочной золы из печей и выварил всё это добро так, что ткань скрипела. На заводе ведь как бывает — вытрешь лоб от пота казенной тряпкой, а лицо становится еще чернее от въевшейся мазутной сажи. Теперь же ткань не оставляла на коже грязных разводов, что после возни с тяжелыми, промасленными деталями было настоящим спасением.

— Давай, Матвей Ильич, собирай людей, — сказал я, оборачиваясь к старому мастеру.

— Ох, затеял ты дело неладное… — глухо пробурчал старик в седую бороду.

Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на Ульяна. Тот, черный от чугунной пыли, навалился грудью на станину остановленного станка и тяжело, со свистом глотал спертый цеховой воздух, не в силах даже разогнуться.

— Матвей Ильич, ну Ульяна же мужики не послушают, к чёрту пошлют — вон он, еле дышит, — принялся увещевать я старика. — А вы нынче в нашем цеху самый уважаемый человек. Раньше, конечно, был спор, кому первенство держать — тебе или, царствие ему небесное, Даниле. А нынче, кроме вас, никого с таким весом не осталось. Одни молодые да скромные. Работают-то они добротно, рук не жалеют, а вот сказать людям веское, ладное слово, чтоб послушались — не могут.