Вернее сказать, я и сам здесь всё ещё числился учеником. Но нужно было ломать эту систему. Еще вчера я снова ходил к ведущему инженеру, пытаясь объяснить суть сцепки на чертежах, но тот лишь брезгливо отмахнулся.

— В металле соберешь, покажешь мне в деле, и чтоб работало без сбоев. Вот тогда сниму с тебя ученические нашивки, будешь подмастерьем, — сухо бросил он, даже не поднимая глаз от бумаг.

Конкурс среди учеников на звание подмастерья должен был состояться на днях. Провести его, кроме самого ведущего инженера и его помощника, было некому. Но начальству сейчас явно было не до того: по заводу упорно пополз слух, что с инспекцией пожалует сам губернатор. Ждали его не то на этой неделе, не то на следующей. Скорее всего, всё же на следующей, потому что на календаре стояла пятница.

А завтра суббота. И если для нас, чумазых заводских рабочих, это был обычный, изматывающий трудовой день, то начальствующие лица по выходным рвать жилы не привыкли. Более того, с пятничного вечера в благородных собраниях начинали давать балы, устраивали приемы и званые ужины. До вагонных ли сцепок тут господину инженеру?

Я смотрел на пыхтящие трубы калужского завода и думал о том, что в этом ритме заключается весь сегодняшний мир. Мир неумолимо ускорялся. Люди вокруг начинали жить быстрее, жаднее. Старики по привычке сокрушались, что молодёжь вечно куда-то спешит, суетится, что нет у них времени степенно посидеть, чайку попить, да подумать, оттого и поступки их, мол, бездумные. Но в этих стариковских ворчаниях крылось лишь оправдание лени и неспешности прошлых, патриархальных десятилетий.

В той жесткой, лязгающей шестеренками стадии капитализма, в которую сейчас с размаху вступала Российская империя, ждать было смерти подобно. Будешь сидеть на завалинке и глубокомысленно чесать бороду — другие начнут действовать, перехватят заказ, внедрят патент. И в итоге ты останешься на обочине истории, ни с чем. Лишь наедине со своими великими, но никому не нужными мыслями.

Люди нехотя стянулись к нашему верстаку. Рабочих рук в цеху катастрофически не хватало: на всю огромную площадь оставалось всего три полноправных мастеровых да четыре подмастерья. А вот количество безымянных учеников даже строгому учету не поддавалось — текучка была страшная. Одни приходили, не выдерживали адского труда и сбегали, других выгоняли за пьянство или криворукость, и на их место тут же заступали новые.

Постоянных, официально оформленных учеников числилось всего пятеро. И дело было даже не в жадности мастеровых — за каждого подопечного заводская контора, между прочим, доплачивала к жалованью по два, а то и по три рубля сверху. Проблема крылась в другом: мастера просто не умели ни с кем общаться. Большинство из них были людьми забитыми, угрюмыми. Уткнутся с утра в свой станок, ссутулятся и точат деталь до самого гудка, обмениваясь друг с другом разве что матом. От того, как мне кажется, и работа в цеху не всегда шла ладно.