— О! — вдруг звонко выкрикнул один из чумазых мальчишек-учеников. — А нам в земской школе рассказывали! Что такие вот мануфактуры раньше были… ну, когда работу на мелкие части дробили и между всеми распределяли. Что это в Европе дало… этот… как его…

Мальчишка запнулся и начал остервенело тереть затылок, словно это механическое движение могло помочь ему вытрясти из головы заученный на уроках материал.

— И это дало мощнейший толчок для развития всего капиталистического производства в Европе, — негромко, но веско закончил я за мальчишку, глядя в лица притихших рабочих. — Тот самый толчок, за которым наша империя гонится до сих пор. И всё никак не может угнаться.

При упоминании о Европе перед мысленным взором вдруг возник до боли ясный образ. Элеонора Рудольфовна. Строгая, невероятно красивая учительница, стоящая у меловой доски и увлеченно рассказывающая о становлении мануфактурного производства. Сердце предательски защемило. И дело было даже не в тех трепетных, глухих чувствах, что я питал к этой недосягаемой женщине. Меня душила жгучая ненависть к собственному бессилию. Нас разделяла великая, непреодолимая сословная пропасть, перепрыгнуть которую обычный фабричный чумазый ученик не мог при всем желании.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и снова посмотрел на хмурые лица мастеровых.

— Для начала предлагаю вот что. Всем цехом дружно беремся за уборку. Никакой вековой грязи под ногами и на верстаках быть не должно. Железо должно блестеть! И второе… — я обвел мужиков взглядом. — Предлагаю скинуться и создать рабочую кассу взаимопомощи. Из нее, во-первых, будем регулярно закупать нормальное мыло. Чего греха таить — мы приходим со смены, несет от нас прогорклым маслом и потом, как от свиней. Нормально отмыться нечем. А во-вторых… Если у кого в цеху приключится беда, чтобы у нас всегда была общая копейка поддержать человека.

Я замолчал, выдерживая паузу. Момент был скользкий. Сейчас мои пока еще скромные инициативы должны были встретить либо одобрение, либо глухое, злобное отторжение — никто не любит расставаться с кровными.

— А ведь верно Прохор говорит, — веско вставил свое слово Матвей Ильич, заступаясь за меня. — Что же мы, братцы? Данила преставился, а мы семье его, вдове с детишками, ни копейкой не подсобили! Понятно, что никому не охота рублик-другой от получки отрывать в общую кружку. Но что поделать? У каждого из нас беда может на порог шагнуть, когда без чужого плеча — никак. На заводе увечья каждый день выходят. Так хоть на костыли покалеченному брату деньгу соберем!