В этот самый миг в комнату неслышно, как входила всегда, скользнула О-Тиё — убрать со стола поднос с опустевшим кувшинчиком из-под саке и составленными в стопку чашками. Она двигалась привычно тихо, стараясь не потревожить задумчивость хозяина, и, лишь закончив собирать посуду, остановилась у порога, чуть склонив голову, и негромко спросила, не будет ли у господина каких-либо иных распоряжений на этот вечер, — если нет, то не позволит ли он ей отправиться домой, где её дожидаются дети под присмотром престарелой матери.

Дмитрий поднял на неё взгляд — и, то ли оттого, что хмель придавал зрению особую, обострённую ясность, то ли оттого, что за месяцы, прожитые бок о бок, он попросту привык не замечать в ней ничего, кроме молчаливой, безупречной служанки, — увидел вдруг её красоту так ясно, как не видел прежде ни разу. Тонкие черты лица, какие он привычно считал просто усталыми, в свете масляной лампы обрели вдруг мягкую, спокойную миловидность; тёмные волосы, собранные в простой узел, отливали глянцем; а в глазах её, обычно потупленных долу, на мгновение, прежде чем она снова опустила взгляд, мелькнуло нечто живое — не то удивление от того, как пристально он вдруг на неё смотрит, не то что-то ещё, чему Дмитрий не сумел бы подобрать названия.

— Останься ещё немного, — сказал он, сам не вполне ожидая от себя этих слов. — Завари нам чаю — себе и мне — и принеси каких-нибудь сладостей к нему. После саке мне всегда хочется чаю, знаешь ли, — а одному пить его не так приятно.

О-Тиё, чуть помедлив — то ли от неожиданности такой просьбы, то ли просто отдавая дань приличию, — поклонилась и вышла, а вернулась немногим позже с невысоким лакированным подносом, на котором стоял глиняный чайник, две чашки простой, но изящной работы и небольшое блюдо со сладостями: несколько мягких, обсыпанных сладкой соевой мукой моти, пара кусочков вагаси в форме летних цветов, слепленных из бобовой пасты, и немного засахаренных плодов сливы, какие она обычно приберегала на случай гостей. Опустившись на колени у низкого столика, разлила чай неторопливыми, отточенными движениями — так, как учили её когда-то, в иной, давно ушедшей жизни, готовиться к встрече собственных гостей, — и хотела было, разлив, тут же отступить в сторону, как то было заведено при обычном обслуживании стола, но Дмитрий, вспомнив всё, чему научил его за эти месяцы отец Феррейра касательно здешних обычаев чаепития, покачал головой и указал ей на место напротив себя.

— Сядь, — сказал он мягко. — Выпей чаю со мной. Не как служанка — просто как человек, который тоже устал за долгий день.