— Мне до сих пор стыдно, Дзимитори-доно, — сказала она наконец, впервые за весь разговор подняв на него взгляд, полный такой глубокой, застарелой муки, что Дмитрий невольно потянулся к ней рукой, сам не вполне отдавая себе отчёта в этом движении. — Стыдно за то, что поступок мужа бросил тень позора на весь наш род, на моих детей, на память моих родителей. Чтобы смыть этот позор, мне следовало умереть — а я всё ещё жива, милостью господина Сигэнорри, который отчего-то счёл, что от моих рук в его хозяйстве будет больше пользы, чем от ещё одной пролитой без нужды крови. Но какой же самурай теперь возьмёт меня в жёны, обесчещенную изменой мужа? Какой дом станет держать меня под своей защитой, зная, чья я вдова? Я опозорила клан Сигэнори одним лишь тем, что дышу, — и стыд этот я буду носить в себе до конца своих дней, сколько бы их мне ни было отпущено.

Дмитрий коснулся её руки — осторожно, будто боясь спугнуть, — а после, не встретив сопротивления, провёл ладонью по её щеке, отирая непросохшую ещё слезу, и сказал ей тихо, что она не должна нести на себе вину за чужой поступок, что здесь, в этой земле, судят, быть может, иначе, но сам он, чужеземец, выросший в стране, где закон не карает жену за грехи мужа, не видит в ней ничего, кроме женщины, поступившей честно и мужественно там, где иная давно бы сломалась, — и что красота её, вопреки всему пережитому, а быть может, именно благодаря пережитому, кажется ему сейчас особенно живой и настоящей.

О-Тиё, услышав эти слова, не отстранилась — напротив, будто долго сдерживаемое напряжение вдруг разом отпустило её, она чуть подалась вперёд, позволяя его руке задержаться на своей щеке дольше, чем позволяли приличия, и в глазах её, всё ещё влажных от недавних слёз, мелькнуло что-то похожее на робкую, почти испуганную благодарность — так смотрит человек, которому после долгой зимы неожиданно и незаслуженно, как ему кажется, досталось немного тепла.

Она не стала ждать приказа. Когда его пальцы, всё ещё хранящие тепло её щеки, скользнули к вороту кимоно, О-Тиё лишь на мгновение задержала дыхание — и покорно опустила плечи, позволяя ткани соскользнуть с них глухим шёлковым шорохом. Она легла на циновки, не глядя на него, устремив неподвижный взгляд в деревянные балки потолка, и тело её было подобно кукле — послушной, но пустой, готовой вытерпеть то, что предназначено судьбой.

Но Дмитрий не брал — он дарил. Его ладони, шершавые от мужской работы, легли на её плечи с такой бережностью, будто он держал пойманную бабочку, и когда его губы коснулись ключицы, О-Тиё вздрогнула не от неприятия, а скорее от неожиданности. Он целовал не тело служанки, он словно расспрашивал её кожу о чём-то сокровенном, и каждый его жест был вопросом, на который она не знала ответа, но за то знало её тело, изголодавшееся по мужским рукам. Медленно, очень медленно, словно ледяная корка на весеннем ручье, её напряжённость начала таять. Она позволила себе повернуть голову, впервые встретиться с ним взглядом, и в его глазах не было ни властного блеска хозяина, ни торопливой похоти — только изумлённое восхищение, будто он видел её впервые, и это зрелище его потрясало.