Работа была грубой, наспех сколоченной, но принцип оказался безотказен: там, где такие рычаги успели установить, штурмующие, добравшиеся до верхней кромки частокола, встречали не клинок, требующий рукопашной схватки, а внезапный, сокрушительный обвал камней и золы, сбрасывающий их обратно вниз, в это страшное месиво из тел, дыма и огня.

К полудню третьего дня стало очевидно даже самым нетерпеливым военачальникам Такаги: укрепления не поддаются, а войско тает с каждым новым, всё более отчаянным приступом. Именно тогда, посреди этого ада, Сигэнорри, получивший наконец обнадёживающую весть с побережья — о том, что Кадзуо удерживает бухту и первые вражеские галеры уже горят на воде, — принял решение, которое Дмитрий, узнав о нём позже, назвал про себя самым смелым за всю осаду.

— Три дня Такаги бьётся о наши стены и три дня платит за это своими людьми, — произнёс даймё на коротком военном совете, собранном прямо на боевом ходу под непрекращающийся гул сражения. — Но пока мы просто обороняемся, у него остаётся надежда, что рано или поздно наши силы иссякнут раньше его собственных. Пора отнять у него эту надежду. Огата, тот потайной лаз, каким ты воспользовался в первый день, — он всё ещё цел?

— Цел, мой господин, — ответил Огата. — И ещё два таких же, о каких Такаги знать не может.

— Тогда этой ночью, когда он отведёт измотанное войско на отдых, уверенный, что мы слишком заняты тушением пожаров и заделкой брешей, чтобы думать о чём-то, кроме обороны, — мы ударим первыми. Малый отряд, налегке, через лазы — прямо к их обозу и пороховым запасам. Не сражение, а один точный, разящий удар в самое уязвимое место — туда, где хранится порох и провизия, без которых Такаги не продержится и дня.

Ночная вылазка, о которой Дмитрий узнал уже после её завершения, прошла, по рассказам немногословного Огаты, с той же дерзкой стремительностью, с какой он появился из-под земли в первый день битвы. Двадцать отборных воинов, выбравшихся через потайные лазы в кромешной тьме, миновали растянутые, плохо охраняемые вражеские посты и обрушились на обоз Такаги внезапно, как гроза среди ясного неба, — подожгли пороховые запасы, перерезали часовых, выпустили лошадей и растворились в темноте прежде, чем вражеский лагерь успел прийти в себя от паники. Взрыв, разбудивший всё ущелье и осветивший ночное небо багровым заревом, стал для войска Такаги последней каплей. К рассвету четвёртого дня, когда защитники, измождённые, но всё ещё стоящие на ногах, приготовились к очередному штурму, они с недоумением и невольным, всё ещё не до конца осознанным облегчением увидели, что вражеский лагерь снимается: остатки войска Такаги Ёсинаги, потерявшего за три дня боёв, по самым осторожным подсчётам, свыше половины первоначальной численности, а с прошлой ночью — и большую часть пороха и провизии, отступали на юг, к своим границам, бросая раненых и обоз.