Сигэнорри кивнул, но лицо его оставалось напряжённым — слишком свежа была память о том, как хрупко может обернуться любое, даже самое разумное, распределение сил.

Тем временем в самом ущелье штурм продолжался с неослабевающим упорством. К вечеру второго дня Такаги, потеряв под стенами ещё, по самым скромным подсчётам, около двух сотен человек убитыми и ранеными, всё же не отступил вовсе, а лишь отвёл войско на ночь, на безопасное расстояние, разбив лагерь, вне досягаемости стрел, — верный признак того, что не намерен признавать поражение, а лишь копит силы для новой атаки.

Ночь принесла защитникам не отдых, а очередную тяжкую, мучительную работу: тела погибших врагов и своих скопились у подножия частокола в таком количестве, что расчистка ущелья, как накануне, растянулась далеко за полночь, а к утру третьего дня стало окончательно ясно — убирать павших противника больше некуда. Ров, и без того наполовину засыпанный за два дня боёв, теперь был почти вровень с землёй от тел, а тропа, ведущая к воротам, превратилась в жуткое, кровавое месиво, по которому и живые-то ходили с трудом. Подземные тоннели так же были частично обрушены, а ловушки по большей части потеряли свою эффективность, потому что взводить их все не было времени.

— Дзимитори-сан, — обратился к Дмитрию Огата, командовавший в ту ночь расчисткой, — мы физически не успеваем оттаскивать их так далеко, как раньше. Земля у стен и без того устлана телами в три слоя, а работников на переноску не хватает — все нужны у частокола.

Дмитрий, оглядев в свете факелов эту чудовищную картину, ощутил, как к горлу подкатывает тошнота, но заставил себя мыслить не как человек, а как строитель, для которого любой материал, каким бы страшным он ни был, — всё же материал, из которого можно сложить нечто полезное.

— Тогда не оттаскивайте их вовсе, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глуше, чем ему хотелось бы. — Складывайте вражеских убитых вдоль подножия частокола, там, где ров уже засыпан. Пусть это будет ещё одна преграда — редут из тех, кто уже не сможет пожаловаться на такое обращение.

Огата посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, в котором не было ни осуждения, ни одобрения, а лишь то холодное, деловое понимание, каким солдат встречает решение, продиктованное не жестокостью, а необходимостью.

— Ты становишься похож на нас быстрее, чем сам замечаешь, гайдзин, — произнёс он наконец и в его голосе появилось, что-то вроде уважения. — Будь по-твоему. Пусть их же мёртвые встанут им на пути.

К рассвету третьего дня вдоль всей линии частокола, на месте вчерашнего рва, выросла жуткая, дурно пахнущая стена из тел — уложенных в несколько рядов, наспех присыпанных сверху землёй и золой, чтобы хоть немного унять смрад, но не скрыть главного: теперь, чтобы добраться до частокола, штурмующим Такаги предстояло карабкаться по трупам собственных же товарищей, павших здесь за последние два дня.