нашёлся среди сваленных под навесом обрезков — редкая здесь порода, судя по тому, как удивлённо приподнял брови старик, увидев, что Дмитрий выбрал именно этот ствол, — и собрал скамью заново, без единого гвоздя, на плотных, тугих соединениях, которые не шатались, даже когда он всем весом наваливался на угол конструкции, проверяя прочность. Старик долго ощупывал стыки скрюченными от возраста пальцами, качал головой, цокал языком и, наконец, унёс скамью обратно в деревню с видом человека, который несёт нечто гораздо более ценное, чем простую лавку. После этого случая отношение к нему во дворе и в самой деревне стало заметно меняться, хотя перемена эта была едва уловимой, как первый луч солнца после долгой ночи. Крестьяне, встречавшие его на узких тропинках между рисовыми полями, опускали глаза, при встрече кланялись — коротко, суетливо, будто боясь задержаться рядом с чужаком дольше положенного, — и торопливо продолжали свой путь, унося с собой корзины, вёдра, вязанки хвороста. Опаски в их взглядах не убавилось, но и открытой враждебности Дмитрий больше не чувствовал: скорее это было похоже на то, как деревенские собаки привыкают к новому, незнакомому человеку — не бросаются с лаем, но и не подходят вплотную, держатся на почтительном расстоянии, наблюдая издали. Дети, впрочем, оказались смелее взрослых: те же мальчишки, что в первый день сбежали от его взгляда, теперь иногда осмеливались подходить к самому навесу, садились на корточки поодаль и молча наблюдали за его работой часами, а однажды один из них, посмелее прочих, протянул ему найденный где-то у берега моря странной формы корень и жестами показал, что хочет посмотреть, что мастер сможет из него вырезать. Дмитрий, вопреки собственной усталости, взял тесло и за полчаса вытесал из этого корня нечто отдалённо напоминающее фигурку рыбы — грубую, неровную, но узнаваемую, и когда протянул её мальчишке, тот засиял так, будто получил драгоценность, схватил подарок и умчался, оглашая двор восторженными криками на своём языке.

Отец Луиш Феррейра появлялся в деревне через день, всегда одинаково — с бамбуковым посохом, в запылённой чёрной сутане, с неизменными чётками в левой руке, — и всякий раз, завидев его ещё издали, спускающегося по узкой тропе с холма, Дмитрий откладывал инструмент и позволял себе передышку, зная, что этот разговор для него сейчас так же важен, как хлеб и вода. Они устраивались под тем же старым камфорным деревом на окраине деревни, чьи узловатые, выпирающие из земли корни за неделю стали для Дмитрия почти привычным, обжитым местом, и Мидори, завидев их обоих, неизменно приносила поднос с двумя глиняными чашками горячего, чуть горьковатого чая, ставила его молча, кланялась и так же молча удалялась, оставляя мужчин наедине. В один из таких вечеров, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая склоны холмов в тёплый, медовый цвет, священник, отхлебнув чая и некоторое время помолчав, глядя куда-то в сторону моря, заговорил тише обычного, и в его голосе Дмитрий уловил ту самую тревогу, что мелькнула у него в глазах ещё при первом их разговоре под этим деревом.