Если девочку выбирают в качестве сосуда, послушница познает обожаемую роскошь. Служить Хрейнасте — высшая честь, а быть ее сосудом — знак трансцендентной милости. Милости, которой мой отец жаждал для своего имени.
В мой десятый день рождения родители привели меня на церемонию подношения. Мои ноги не касались земли, слуги несли меня в закрытом паланкине, чтобы ни один мужчина не увидел моего лица. Мне не разрешалось выходить наружу, пока мы не ступили внутрь храма, где служили исключительно женщины. Отец и братья были единственными мужчинами, на которых я когда-либо смотрела, но они держались на расстоянии, чтобы избежать любого случайного контакта. Даже моему влиятельному отцу не разрешалось входить во внутренний двор Хрейнасты, поэтому моя мать, облаченная во все свои лучшие наряды, заставила меня опуститься на колени в нервной молитве. Я наконец-то должна была увидеть бога. Она могла выбрать меня, оказать мне честь, полюбить меня. Ее выбор заставил бы меня покинуть дом, который я знала, семью, которую я любила, но остаться невыбранной? Это было позором худшим, чем смерть. Я бы никогда не смогла посмотреть в глаза родителям, если бы Хрейнаста отвергла меня, и поэтому я страстно молилась о ее благосклонности.
И тут комната затихла, когда вошла хозяйка тела Хрейнасты, и это зрелище лишило меня дыхания. Она была высокой и сильной, с загорелой и до одури гладкой кожей, украшенной душистыми маслами и сверкающими драгоценностями. Ее белое платье контрастировало с ее смуглой кожей, а длинные волосы были заплетены в замысловатые косы. Она шла так, словно не принадлежала этому миру, а лишь скользила сквозь него, и мое юное сердце страстно желало быть похожей на нее. Я верила, что хочу обладать такой красотой, ибо тогда была невинна. Я не ведала, чего жажду.
Мы ждали в тишине, пока хозяйка тела плавно перемещалась по комнате, останавливаясь перед каждым коленопреклоненным даром. Одних она выбирала, и их радость была лучезарной. Других отвергала, и их отчаяние было настолько густым, что отравляло воздух. Я была последним даром, который она осмотрела, и она замерла передо мной, изучая мое лицо. Я едва могла справиться со своей тревогой, и мать сжала мою руку, пока мы стояли на коленях — то ли чтобы успокоить свои нервы, то ли мои, я не знала. Мое сердце упало. Оно билось неистово. Оно вовсе не билось. Она медлила слишком долго. Я была ей не нужна. Я подвела свою семью, и мы уйдем в позоре.
Внезапно хозяйка тела подалась вперед и обхватила мой подбородок своими мягкими, как бархат, пальцами. От нее пахло цветами и пряностями, и ее золотые глаза превратили все внутри меня в жидкую массу. Она была так прекрасна; ее хватка была одновременно болезненной и приятной, и мать ахнула рядом с нами. Она не удостаивала своим прикосновением ни одну другую девушку.