— Ночь стремительно приближается, — голос Незнакомца проникает в мой разум, и я издаю стон, когда острый камень рассекает мой и без того окровавленный большой палец.

— У меня есть глаза.

— Тогда используй их, чтобы найти ночлег. Ты не сможешь карабкаться в темноте.

— Здесь нет ничего, кроме острых краев и шипов, — ворчу я. — Если ты не хочешь, чтобы я насадила свою плоть на один из них ради сна, мне придется карабкаться дальше.

— У тебя нет времени на споры, дитя мое, — укоряет он. — Цинизм тебе не к лицу в таком положении.

— Тогда найди мне безопасное место.

— Я не могу помочь тебе. Ты сама это знаешь.

— Тогда не говори мне об опасности, в которой я нахожусь. Я прекрасно о ней знаю. — Он умолкает, и я тут же жалею о своих черствых словах. — Прости. Мне страшно. Мне всегда страшно.

— Я знаю, дитя мое. — Его голос звучит сокрушенно. — Думаешь, мне нравится смотреть, как ты страдаешь? За эти темные дни я привязался к тебе. Возможно, ты единственное, о чем способно заботиться мое черствое сердце.

— Тогда почему ты не можешь помочь мне?

— Потому что…

— Это не ответ.

— Потому что так должно быть. В конце ты всё поймешь.

— Если я доживу до этого «конца».

— Селла. — Незнакомец впервые называет меня по имени, и вместо того чтобы эхом отозваться в моем разуме, его голос звучит прямо возле моего правого уха. От неожиданности я резко дергаю головой туда, почти ожидая увидеть его цепляющимся за скалу, но камни пусты.

Я наклоняю голову, утирая пот рукавом, когда замечаю его. Уступ. Он выступает из скалы, и его поверхности вполне достаточно, чтобы вместить мое тело для сна. Он находится на приличном расстоянии от места, где я вишу, и мне придется устроить гонку со временем, чтобы добраться до него до того, как закат погрузит мир во тьму, но он все же там. Справа от меня. Там, где громко и отчетливо прозвучал голос Незнакомца.

Я улыбаюсь его своеобразной помощи и беру курс на уступ. Я двигаюсь настолько быстро, насколько позволяют мои окровавленные пальцы, но мне не соревноваться с солнцем. Оно опускается все ниже, ниже и ниже, и мои конечности дрожат. Я должна добраться до уступа прежде, чем свет покинет меня. Без его помощи трещины в скале слишком малы, чтобы найти их на ощупь.

— Скажи, что я успею, — стону я, испытывая острую потребность зацепиться за что-то мыслями, кроме сводимых судорогой мышц.

— Поторопись, дитя.

— Скажи, что я успею, — повторяю я.

— Это известно лишь тебе одной.

— Вот почему ты никогда не показываешься? Потому что ты меня бесишь и боишься, что я влеплю тебе пощечину за твою вечную вредность?