Я шарю в рюкзаке в поисках полоски вяленого мяса и бурдюка с водой. Я съедаю каждый кусочек, но пью очень экономно, а затем снова шепчу его имя, пока сон против моей воли забирает меня к себе.

— Селла?

Его голос звучит иначе. В нем недостаточно глубины. В этом тоне нет громовых раскатов.

— Селла? Дитя мое!

Я резко просыпаюсь, и крик застревает в горле, когда перед глазами не оказывается ничего, кроме пустоты. Я опасно повисла на самом краю выступа и судорожно отползаю назад в безопасность, осознавая, что это был голос не Кейда, а Незнакомца.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты наотрез отказывалась просыпаться, — отвечает он в моем разуме.

— Сколько я проспала? — спрашиваю я, замечая, что солнце уже поднялось высоко над головой.

— Не меньше двенадцати часов. Я собирался дать тебе отдохнуть подольше, но передумал, как только твоя рука свесилась за край.

Я тру лицо, и теперь, когда паника отступила, я отчетливо ощущаю ломоту в мышцах. Сон на этой каменистой поверхности ни капли не помог избавиться от боли после подъема. Часть меня хочет просидеть здесь весь оставшийся день и начать восхождение только утром, но я не могу разбрасываться припасами.

— Как думаешь, выше есть еще один уступ?

— Кто знает, что сотворила природа?

— Ты прячешь свое лицо от меня, потому что знаешь, как меня бесят эти полуответы?

— Кто знает мои причины?

Я закатываю глаза и запускаю руку в рюкзак за горстью орехов и семян. Мой голод не утоляется этим скудным перекусом, но экономия привлекает меня куда больше, чем риск умереть от истощения.

— Если ты будешь карабкаться, боги помогут, — произносит Незнакомец.

— Боги отреклись от меня.

— Только не те, кому ты действительно небезразлична.

В моем сознании мелькают образы Лавека и Уденса, а следом — Элскере, божеств любви и брака. Своей утратой я похожа на первых двух, а своими обетами — на последних. Быть может, Элскере все еще благоволит мне. Только посмотри на все, что я совершила во имя любви и брака.

Однако в тоне Незнакомца чувствуется что-то новое — некая нежность, заставляющая задуматься, не скрывается ли за его словами иной смысл. Неужели кто-то еще смотрит на меня с благосклонностью? Будем надеяться, что на вершине Верденс-Канта восседает затворническое божество, наблюдающее за моим подъемом к краю света с одобрением.

— Солнце сияет, — продолжает Незнакомец. — Путь свободен.

Он больше ничего не говорит, но, глядя в небеса, я не могу отделаться от мысли, что он снова направляет меня — точно так же, как было с уступом.

Сдвоенными от боли пальцами я начинаю подъем, и содранная кожа мгновенно кровоточит. Мои мышцы дрожат от истощения, во рту пересохло, несмотря на глоток воды, запивший мой скудный завтрак. Я жалею, что не осталась на уступ еще на одну ночь, но я чувствую его. Он близко. Скоро я найду еще одну рассыпанную кость. Мне осталось собрать так мало, что я почти физически ощущаю вкус его поцелуя. Это воспоминание подгоняет меня вперед, пока я шепчу его имя, вспоминая, как его темные волосы спадали на глаза, как его большие руки всегда находили идеальный упор для скалолазания, как, несмотря на пепел на лбу, он все равно оставался самым прекрасным созданием в этом мире. Я скучаю по его шраму и по тому, как он кривился, когда он улыбался, по тому, каким грубым он казался на моей нежной коже и как послушно ложился под мои пальцы, когда я ласкала его. Я скучаю по каждой детали — от того, как его тело двигалось в унисон с моим, до глубокого голоса, который я уже начала забывать, и улыбки, затмевавшей солнце. Думать о нем больно. Но вспоминать его — значит обретать покой.