— Колдовство то любовью зовется.
— А со мной не любовь, выходит, была? Не люб тебе больше? — невесело усмехнулся.
Прикусила губу, сжала маленькие руки в кулаки. Видел, как поднимается и опускается грудь, словно воздуха его невесте не хватает.
Терпеливо ждал ответа.
— Ошиблась я, Редрик. Ты меня прости.
— Ошиблась? — нахмурился.
— За любовь я нежность принимала. И… и… привычку, — выпалила. — Мы же с тобой с малых лет знаем друг дружку. А когда родителей твоих и моих хворь болотная унесла, горе нас объединило. Неужто сам не помнишь?
— Говоришь ты складно, да только не верю тебе. Не могла за седьмицу ты так перемениться. — Мотнул головой, отсекая саму мысль. — Не верю.
— Твоя воля. Но жизнь моя теперь здесь, Редрик. Как и сердце.
— Да ведь чудовище…
Не дала договорить. Сложила руки к груди, топнула обутой в узорчатый башмачок ножкой.
— И чудовищу любовь ведома, иначе б не выжила. Да только и не чудовище он вовсе!
Отшатнулся, словно ударила его. Да и ударь, не было б так больно. Разлилась в сердце тоска, а в горле горечь. Не врала. Верила в то, о чем говорила.
— Ты сама на себя не похожа! — почти выкрикнул.
Покачала головой. И смотрела на него почти с жалостью.
— Это я раньше на себя похожа не была, а теперь вот она я. — Отступила на шаг, словно давая на себя посмотреть. — Как есть.
Смотрел и не узнавал ту, которой сердце отдал. Она и не она. Будто и впрямь кто огонь внутри ее зажег. Глаза так и светились. Любовью. Но не к нему. Только все одно не верил. Без колдовства тут не обошлось.
— Зачем же вышла ко мне? — спросил горько.
— Чтоб ты правду знал. Сил нет, как подумаю, что ты себе покоя не находишь. Сердце болит. — Вздохнула и прошептала жалобно, умоляюще: — Уходи, Редрик.
— А ну как в селениях узнают о том?
Покачала головой.
— Знаю, что никому не расскажешь. Такой уж ты… скрытный да молчаливый. Что у тебя на уме да на сердце одним богам ведомо.
— Такой уж я и есть.
— А он… он другой, — прошептала с жаром и тут же осеклась. И этот же жар щеки опалил. Махнула рукой. — Ты ступай домой, Редрик. Забудь меня. Девиц в селении много. Да и ты жених хоть куда, и…
— Не жалей меня, — проговорил хрипло, крепче сжимая в руке меч. Сам его седьмицу ковал, под ликом Отца-Солнца закалял, да в Матери-Земле отлежаться давал. — Что угодно от тебя снесу, кроме жалости.
— Редрик…
Отец-Солнце скрылся почти, оттого не увидел и не услышал, как явился из тьмы тот, кого всем сердцем ненавидел. Подошел крадучись, будто большой хищный зверь, по-хозяйски обвил рукой стан его, Редрика, невесты. И выглядел совсем как человек, только глаза, в которых пламенные искры скакали, и выдавали.