— В чём именно?

— В том, что я без него... — я сглотнула. — Что я никто. Я восемь лет дома. Я не работаю. Я завишу от него. Я даже, чёрт побери, не помню, когда последний раз сама принимала решение, которое касалось не меню на неделю и не детской обуви.

Мама молчала. И я уже почти обиделась, но потом поняла: она думает. Это у неё страшнее любой ругани. Когда мама думает, у тебя есть шанс услышать правду, даже если она придёт с ломом.

— Так, — сказала она наконец. — Во-первых, зависеть финансово и быть никем — не одно и то же. Во-вторых, ты сама позволила своей жизни сузиться. Он, конечно, скотина, но не он один в этом виноват. Ты тоже удобно устроилась в золотой клетке. Тепло, сытно, красиво. Только дверца снаружи закрывается быстро, да?

Я отвернулась. Потому что больнее всего — когда попадают туда, где ты и сама всё понимаешь.

— Я не хотела клетки, — тихо сказала я. — Я хотела семью.

— Так все хотят, — пожала плечами мама. — Только семья без внутренней опоры у женщины часто превращается в обслуживание чужой жизни. И вот тогда приходит момент, когда мужик решает, что ты приложение. Потому что ты сама забыла, что ты отдельная.

Я сидела и молчала. Мама встала, поставила передо мной тарелку с пирогом и вдруг уже мягче добавила:

— Но это исправляется. Пока ты жива, всё исправляется. Кроме тупых стрижек и некоторых браков.

Я фыркнула.

— Спасибо. Очень вдохновляюще.

— А я тебе не коуч из интернета, чтобы вдохновлять. Я мать. Моя задача — чтоб ты выжила и не вела себя как идиотка. Значит, слушай. Сейчас не развод. Сейчас ты ешь, спишь, приходишь в себя и вспоминаешь, кто ты. Потом садишься за программы. У тебя был хороший мозг. Вернёшь. Потом считаешь, на что можешь опереться. Потом уже думаешь, нужен тебе этот мужчина или его лучше завещать налоговой.

— Мам, иногда мне кажется, что ты родилась с топором вместо сердца.

— Нет, — спокойно сказала она. — Просто меня однажды уже бросили, и я выяснила опытным путём: рыдать можно, но недолго. Потом всё равно надо платить за свет.

На секунду во мне всколыхнулась детская нежность к ней. Мы редко были близки как в кино — с бесконечными откровениями и совместным выпеканием печенья под французский шансон. Мама любила жёстко, как умеют женщины, которые выживали сами и потому верят в силу больше, чем в жалость. Иногда мне этого не хватало. А иногда именно это спасало.

Ночью я лежала в своей старой комнате, смотрела в потолок и держала руку на животе. Плоском пока, почти обычном. Только я знала, что он уже не совсем обычный.

Две полоски я увидела за день до потопа.