Я кивнул. Всё так. Без скидок.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — тихо сказала она. — Ты не знаешь, каково это — смотреть на человека, которого любишь, и думать: сейчас он меня обнимет, а у него на коже может быть чужой запах. Ты не знаешь, каково это — чувствовать себя старой мебелью в собственном доме. Ты не знаешь, каково это — спрашивать себя, в какой момент ты стала недостаточной.

Каждое слово било точно. Я не защищался. Потому что впервые понимал: если сейчас начну объяснять, рационализировать, разводить руками и рассказывать о стрессе, кризисе, усталости и мужской тупости, я всё убью окончательно.

— Я не знаю, — сказал я. — Но я вижу, что это сделал я.

Она отвернулась. Я видел, как напряглась её шея, как дрогнули пальцы на чашке. Алиса была из тех женщин, которые плачут редко и ненавидят это как форму капитуляции. Поэтому, когда она замолчала, я понял: сейчас в ней идёт бой.

— Я не умею красиво каяться, — продолжил я. — У меня вообще с чувствами всё отвратительно устроено. Я привык решать, а не признавать. Но если говорить честно: я завёл эту связь не потому, что ты стала хуже. Не потому, что дома было мало. Не потому, что мне чего-то не хватало в тебе. А потому, что я сам оказался слабее и глупее, чем думал. Мне было проще уйти в примитив, чем разбираться с тем, почему я отдалился от собственной жизни.

Она смотрела уже на меня. Долго. Изучающе. Так смотрят не на мужа — на улик.

— То есть это не моя вина?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— И даже мои джинсы не разрушили цивилизацию?

Я неожиданно усмехнулся.

— Джинсы вообще были лучшей частью того утра. Я просто неудачно выбрал, к чему придраться.

— Как великодушно с твоей стороны признать, что мои ноги всё ещё имеют право на существование.

— Алиса.

— Что?

— Я скучал по твоему яду.

Она закатила глаза, но уголок её губ всё-таки дрогнул. И именно в этот момент я понял: не всё потеряно. Ещё не прощение. Даже не примирение. Но хотя бы не пустота.

Позже, когда мы вышли на крыльцо подышать, дождь уже стих. Воздух был ледяной, прозрачный. Я смотрел на тёмный сад и чувствовал странное спокойствие. Как будто, впервые за долгое время, перестал лгать хотя бы самому себе.

— Если я вернусь, — сказала Алиса, стоя рядом, — это не будет означать, что всё прошло. Понял?

— Понял.

— Я не обещаю тебе ничего. Ни доверия сразу. Ни нормальной жены. Ни того, что через неделю не пошлю тебя в ад.

— Справедливо.

— И если я захочу работать, ты не скажешь ни слова.

Я повернулся к ней.

— Что?

— Я хочу вернуться в профессию. Учиться, подтягивать программы, работать архитектором. Не сейчас, может, не завтра. Но хочу. И если ты снова откроешь рот про то, что мне и так всё обеспечено, я закрою тебе его сковородкой.