И вот это было уже тонкой зоной риска.

Не потому, что я влюбилась. Господи, нет. Я слишком взрослая для внезапных офисных бабочек. И слишком битая. Но после лет, проведённых в роли функции, любое качественное внимание к твоему уму действует как дорогой алкоголь: сразу в голову и слегка опасно. Особенно если дома у тебя муж с историей измены и новым, всё ещё нестабильным талантом к честности.

После третьей совместной встречи Волин задержался у выхода и сказал:

— Алиса Сергеевна, у вас редкий навык. Вы не просто проектируете пространство, вы слышите, как оно будет жить.

Я улыбнулась.

— Это один из самых красивых способов сказать человеку, что он упрямо спорил из-за лестницы.

— Я вообще люблю упрямых профессионалов.

— Очень избирательная любовь.

Он чуть наклонил голову.

— Хорошее редко бывает массовым.

Вот тут я уже внутренне подобралась. Не потому, что фраза была откровенной. Наоборот, она была слишком хорошо выверенной. Мужчины вроде Волина никогда не бросают удочку грубо. Они умеют создавать зону интеллектуального комфорта, в которой женщина сама начинает дышать глубже, а потом вдруг замечает, что воздух-то уже слегка наэлектризован.

Я доехала домой и половину пути думала не о Волине даже, а о собственном раздражении. На ситуацию. На прошлое. На то, что мне вообще приходится анализировать такие вещи. Если бы Демид не предал меня тогда, я бы просто улыбнулась коллеге, поблагодарила за комплимент и пошла дальше. А теперь внутри всегда сидел лишний наблюдатель: не опасно ли, не нравится ли тебе это больше, чем надо, не хочешь ли ты ответного баланса, не тянет ли тебя туда, где тебя видят без боли? Вот эта лишняя внутренняя комиссия по моральной безопасности страшно утомляет.

Дома было шумно. Варя орала так, будто ей недодали мировое господство. Лиза делала аппликацию из блёсток на полу, и пол выглядел как место преступления феи. Гриша носился за Борей в плаще супергероя. Демид стоял посреди гостиной с ребёнком на руках и видом человека, который одновременно проводит антикризисное совещание, спасает галактику и пытается понять, почему младенцы плачут звуком сирены.

Я замерла на пороге и неожиданно почувствовала, как меня отпускает. Вот это — мой хаос. Мой шум. Моя сумасшедшая, измученная, любимая жизнь. Не идеальная. Не стерильная. Но моя.

— Мамочка пришла! — завопила Лиза.

Демид обернулся. Увидел меня. И в его лице мгновенно появилась та мягкость, которую он никогда не умел изображать. Только чувствовать.

— Как прошло?

— Плодотворно, — ответила я, снимая пальто. — А у вас?

— Я, кажется, выжил, — сказал он мрачно. — Но Варя считает, что это не точно.