Марк был не просто другом. Он был моей персональной службой эмоционального МЧС. С яркими шарфами, язвительным языком и умением смотреть на любой апокалипсис так, словно из него при желании можно сделать приличную вечеринку. Мы познакомились в институте, когда преподаватель по истории архитектуры назвал модерн «женственной истерикой в камне», а я высказалась так ярко, что меня чуть не выгнали с семинара. Марк потом подошёл и сказал: «Ты либо станешь великой, либо выйдешь замуж за катастрофу». Удивительно точный человек.

Его кофейня находилась в центре, в тихом переулке, и пахла корицей, кофе и разговорами, которые делают вид, что они случайные, а на самом деле меняют людям жизнь. Когда я вошла, Марк только один раз посмотрел на меня поверх розовых очков и даже не стал задавать дурацкое «что случилось». Умные люди по моему лицу обычно сразу понимают: случилось всё.

— Так, — сказал он, обходя стойку. — Судя по выражению твоих глаз, либо Морозов сдох, либо, к сожалению, нет.

— К сожалению, нет, — ответила я и села в кресло так, будто меня выдернули из розетки.

Он поставил передо мной чашку рафа без сахара, хотя я ничего не просила. В этом весь Марк: он знал мои кризисы лучше, чем некоторые гинекологи знают женский цикл.

— Рассказывай.

И я рассказала. Про потоп. Про чек. Про духи. Про джинсы. Про то, как Демид смотрел на меня ледяными глазами человека, который искренне считает, что проблема не в измене, а в неправильной тональности жены при её обсуждении. Я говорила быстро, зло, местами смешно, местами почти задыхаясь. На словах «ты рылась в моих вещах» Марк закатил глаза так, что ими можно было подсветить пол-улицы.

— Конечно, — протянул он. — Классика. Мужик может засунуть член куда попало, но святой неприкосновенностью у него почему-то обладает именно карман пиджака.

Я нервно фыркнула. Потом всё-таки засмеялась. Ненадолго.

— Самое мерзкое, — сказала я, обхватывая чашку ладонями, — что я даже не удивлена. Вот это меня и убивает. Не сам факт. А то, что где-то внутри я уже давно знала. Понимаешь? Я просто ходила и делала вид, что у нас семья, дети, быт, ужины, а под этим всем уже давно труп.

— Не труп, — спокойно сказал Марк. — Скорее пациент в тяжёлом состоянии. Но да, запах уже плохой.

— Спасибо, утешил.

— Я не для утешения. Я для правды, кофеина и стратегического планирования мести.

Я посмотрела на него. В глазах у него загорелся тот самый нехороший блеск, который в приличном обществе должен бы считаться уголовно наказуемым, но на практике обычно ведёт к очень хорошим решениям.