Еще был фокусник-итальяшка. Этот как раз погрузился в Неаполе. Со всего итальянского околотка стекались на зов генерала Буонапарте артисты и прочие лицедеи. Застрявшую в Египте армию развлекать. А то с ума сойдет.

Фокусник странным образом исчез. Что и хорошо. Быстро надоел. Скучный.

Вот и всех любовных приключений. Пьер не в счет, потому что с ним у нее уже было и раньше.

– Вы не шлюха, Софи, – говорила ей Наталья Андреевна. – Шлюха хотя бы берет за это деньги. Вы просто блядь.

Не блядство это, а чистой слезы любопытство. Вот что сама Софи думала. Да и положено ей кружить головы, томить сердца. Сдаваться на милость страстям. Иначе потеряешь тонус, а ведь очень сложно перевоплощаться каждый раз. Да что же жарко-то так?!

– Жаришка! – Случившийся рядом Доронин резво обмахивался широкополой шляпой.

Потом достал огромный, размером, наверное, с площадь платок и промокнул взопревшую лысину. Лысина у него была красная, вздувшаяся, как прыщ.

Доронин продолжил:

– Сущий ад! И как, Софья Яковлевна, в такую-то духотищу играть прикажете? Помилуйте. Да и грим, стало быть, потекет. От этой жары у меня чирьи, извиняюсь, по спине пошли, и ниже даже.

– Ой, Доронин, перестаньте ныть!

Внимание Софи привлек гренадер, низенький, но широкоплечий, грудь бочонком. Обожженное солнцем лицо, густые усы. В руке мушкет с примкнутым к нему тусклым, побитым ржавчиной штыком. Да и сам гренадер был изрядно помят: рукав порван, синий мундир засален, весь в мелкую дырочку. Гренадер попыхтел рядом, как бы намекая, что барабан, занятый Софи, – это его место, а попыхтев, уперся спиной в какой-то столб и, кажется, заснул, выставив вперед усищи. Из-под шапки тоненькими ручейками струился пот.

– Да и какой у вас грим? Чему там у вас течь?

– А как же?! А Ланселот?!

Гренадер, не открывая глаз, пошевелил усами, как таракан на кухне, осел по столбу еще ниже, а упертый в землю прикладом мушкет наклонился вперед. Штык уныло поблескивал в проходе.

– Ваш Ланселот – вселенский кошмар! Сами же знаете. Его только купчикам показывать. Где-нибудь под Саратовом.

Доронин злобно воззрился на Софи:

– Да вы!..

Тут его пихнул, пробегая мимо, очередной черно-лоснящийся юноша.

Доронин хотел было возмутиться. Он даже позу принял специальную, уперев руки с зажатыми в них шляпой и платком в бока, а нос его как будто поехал вверх, обнажая верхние резцы – крупные, как у бобра.

– Милейший…

Доронин французским владел плохо, а слова пьес заучивал на слух. Поэтому со всеми говорил на русском. Всегда.

Еще один смуглый юноша влетел в доронинскую спину головой.